Услуга Дьяволу

Глава 15

Я унизил себя до неверья.

Я унизил себя до тоски.

Борис Пастернак

Зима в Междумирье обычно нападала стремительно, одним днём, словно кто-то вытряхивал из мира вокруг особняка резиденции все цвета, оставляя лишь чёрный и белый. Холодные ветра, словно ретивые служанки, сопровождающие свою госпожу, поспешно выполняли все ее капризы, то поправляя снежные шапки на деревьях и разравнивая белый плащ по земле, то вешая на окна тюль морозных узоров, то наигрывая свистящую мелодию для вьюг и метелей. Словно гость, что приходит точно к указанному времени, но становится ужасно непонятлив, когда нужно уходить, и на все намеки хозяев лишь отшучивается и просит ещё чашку чая или партию в «шаг греха».

Цепляясь за третье подлунье липким снегом и ночными заморозками, она превращала территорию в грязное месиво с ледяной коркой, а песок тренировочного круга во внутреннем дворе в неприятную хрустящую крошку. Из-за этого, помимо Аримана или любого замещающего его мечника, на занятиях по фехтованию к моим противникам добавлялась еще и стылая погода.

Не то что бы это было проблемой, я проводила тренировки в дождь, снегопад, жару и холод, а Ариман многократно повторял, что для мастера меча важна только цель клинка. Но отчего-то именно в первые семидневья весны я чувствовала раздражение из-за необходимости выбирать между комфортом и практичностью.

Теплая одежда и обувь делали из меня неповоротливую мишень, а их отсутствие лишало маневренности и концентрации из-за дрожи. Хруст под ногами выдавал не только шаги, но и будущие движения, легко читаемые для такого воина, как Меч Карателя.

— Мешает не погода, а твое отношение к ней, — легко отбил мой выпад Ариман, и гудение от столкновения деревянных мечей знакомо проросло в руку. — Вернее, его наличие.

— «Настоящий мастер меча прежде всего знает, где враг, а не луна или солнце», — процитировала я наставления воина, стараясь отдышаться.

— Верно, — кивнул Меч Карателя. — Клинок одинаково остёр под дождем, снегом или зноем, ночью или днем, но совершенно бессилен перед разумом своего хозяина.

— Я читала этот трактат, — заметила я, уловив знакомую формулировку, — но не могу понять последнюю часть. Как разум может выступать точилом?

Меч Аримана наотмашь ударил по плечу ведущей руки, несильно, но достаточно чувствительно, чтобы кисть разжалась, роняя на землю собственный. Предугадать такой удар не представлялось возможным — Ариман стоял вполоборота и даже не смотрел в мою сторону, разглядывая вход со стороны сада.

— Твоя рука разжалась, — заключил первопадший, скользнув вдоль нее кончиком деревянного меча.

— Потому что ты нанес удар, — на выдохе ответила я, все еще не решаясь поднять свой меч.

— Разве. Ударь по моей.

У меня была теория, что Ариман или не умел спрашивать, или разучился, потому как вопросительной интонации я не слышала от него никогда. Бесшумный, немногословный и уверенный, он всегда появлялся возле Карателя невозмутимой тенью, кивал на любое поручение и так же незаметно удалялся его выполнять, ничего не уточняя и не выказывая никакого интереса к происходящему вокруг.

Даже когда он выходил из комнаты, складывалось впечатление, что он растворялся в воздухе, а не исчезал за дверью. Тем не менее, я множество раз проверяла на себе: Меч Карателя видит и подмечает все. От количества моих шагов у себя за спиной, до лиц прислуги и стражей, мелькавших в окнах, выходящих во двор, за все время нашей тренировки.

Подняв меч, я ударила Аримана по руке с оружием. Пальцы воина не разжались, лицо осталось привычно спокойным.

— Меч все еще при мне, — констатировал он очевидное. — Моя очередь.

Воин повторил удар, но, на этот раз, я лишь крепче сжала эфес, удержав оружие при себе. Ариман выжидающе посмотрел на меня, отступив на шаг. Я склонила голову, признавая абсурд своего высказывания. Дело было не в ударе.

— Мастер решает, когда руке разжаться. Тело послушно мысли. Клинок — часть тела мастера. Мысль определяет бой. Решишь, что тебе больно, тело послушно сдастся. Решишь, что проиграешь, тело послушно умрет.

Серьезно кивнув наставнику, я благодарно поклонилась, прощаясь. Как и всегда, время тренировки с великим первопадшим утекло незаметно, как вода в сухую землю. Коротко кивнув в ответ, Ариман исчез, возвращаясь к повелителю, в каком бы уголке Подземья тот ни находился.

Вернув меч на подставку под навесом, я поспешила в дом, надеясь порадовать себя чтением в теплой и уютной библиотеке. В холодное время года она была моим любимым местом, исключая, разумеется, покои Дана, где с самого детства каждый вечер за беседами, играми и трапезами у камина навсегда оставался в моей памяти.

Последнее время такие вечера выпадали все реже. Тяжелый вздох, пытавшийся вырваться на свободу еще во дворе, раздался в холле, встревожив Фатума. Непонимающе посмотрев на меня, пес на всякий случай повертел головой в поисках врага, и, никого не обнаружив, кроме стражи на постах и приближающихся слуг, прижался боком к ноге.

Дворецкий Марис, поклонившись, принял мою верхнюю одежду, в то время как его помощник подал мне домашние туфли. Я ненавидела растаскивать грязь, на белом мраморе холла она была не менее заметна, чем кровь, и каким-то образом это усвоил каждый подчиненный Мариса и Ксены. Это было для меня не менее ценным, чем то, как обитатели резиденции четко улавливали мою готовность или нежелание разговаривать.

Обычно, встречая после утренней тренировки, Марис заботился не только о моей одежде и сохранении чистоты мраморных полов. Дворецкий спрашивал, когда подать завтрак, или молча ожидал приказаний. Виртуозности, с какой он определял мое настроение, могла бы позавидовать даже Ксена.

— Чай в библиотеку, — решила я, уже ступая на синюю ковровую дорожку с серебром снежинок.

— Как будет угодно госпоже Хату, — чинно ответил дворецкий.

Пройдя мимо стражи, отмечающей мое приближение почтительными кивками, я свернула в библиотеку в сопровождении Фатума. Тишина, полумрак, запах книг и горящей в камине древесины — это, во всем контрастирующее со слякотно-льдистой промозглостью за окном, сочетание помогало мне настроиться на дела предстоящего дня.

В детстве библиотека была ключницей ответов к замочным скважинам вопросов, как моих, так и заданных наставниками. Долгие дни я проводила над картами, трактатами, словарями и сочинениями, то опираясь локтями на крепкий длинный стол, окруженный бесконечно высокими шкафами, распухшими от книг, то сидя на одном из трех широких подоконников, то свернувшись в кресле у камина, подобрав под себя ноги, то лежа на боку на небольшом диванчике, подпирая голову рукой. Каждая из этих поз демонстрировала тихий бунт против наставлений Варейн, требовавшей прямой спины, идеальной осанки и манер.

После, когда всякий бунт потерял смысл, и на смену ему пришло осознание важности всего, чему меня учила суровая наставница, я перестала сидеть на подоконниках, выставлять локти, закидывать ноги на спинку или подлокотники и лежать на том, что не считалось кроватью, и там, где кто-либо мог меня увидеть. Одновременно с этим из ключницы библиотека превратилась в сокровищницу, ценности которой утоляли мое жадное любопытство.

Став хозяйкой Садов времен, со временем, чередой привычек, я превратила библиотеку в свой кабинет. Я по-прежнему искала здесь ответы, как в детстве, находила драгоценные знания, как в раннем отрочестве, но теперь эта комната была еще и местом, избавляющим меня от внимания слуг и стражей. Местом, где в тишине, глядя на пламя, я могла думать о чем угодно, не держась за книгу или перо, принимать важные для резиденции решения и беседовать с ее жителями с глазу на глаз.

Последние три года, с момента обуздания Гекаты, напоминали закольцованную пеструю ленту с повторяющимся узором. Устоявшееся расписание, привычные обязанности, баланс тренировок, занятий, рутины резиденции и свободного времени. Последнее не выдерживало равной пропорции, но само его наличие можно было засчитать за чудо не меньшее, чем похвала от наставницы Варейн.

К семнадцати годам, помимо родного и основного языка Подземья, я свободно разговаривала на трех наиболее распространенных языках земного царства, знала пять демонических диалектов, Древние и Новые письмена, историю царств в интерпретациях каждого, а также своды законов смертных и бессмертных. Науки смертного царства и Подземья, их различия и пересечения, отрицающие и прорастающие друг из друга аспекты выстраивались в голове, словно книги на полках, каждую из которых я знала наизусть, могла достать в любой момент и раскрыть на нужной странице.

Этикет давно перестал казаться чем-то смешным и надуманным. Теперь я видела в нем логику, выверенную последовательность, идеальный лабиринт с препятствиями, где успех открывает новый коридор к выходу, а ошибка обрушивает всю конструкцию. Беседы с наставницей Варейн становились все сложнее, взгляды придирчивее, абстрактность тем сменила конкретика, затрагивающая настоящее, а расплата за допущенные неточности давно перестали измеряться фолиантами или чайниками, уступив место магии.

К обучению меня магии, разным ее видам, присоединилась вся свита Карателя. Ариман на занятиях по фехтованию тренировал волю удара и щита, рассказывая и показывая, как обращать в свою пользу все, что окружает противника во время боя. Тунрида продолжала помогать мне разбираться в тонкостях услуг, сделок, цен, обещаний и клятв, к которым обязательно прилагались воля слова и воля трансформации в сочетании с различными ритуалами.

Тренировки с Хирном стали гораздо увлекательнее: теперь, в сопровождении Ищейки, я могла покидать границы резиденции. Охотник тренировал нас с Гекатой и Фатумом, показывал, как работать в связке в бою и на охоте, рассказывал о хитростях, уловках и особенностях последней, учил читать следы и местность, распознавать направление и полагаться на ощущения больше, чем на разум. Почти все из этого относилось к воле пути, магии, помогающей найти или создать нужную дорогу, или же, напротив, скрыть.

Когда я спросила, все ли наследники Домов Подземья в этом хороши, Хирн мрачно усмехнулся, ответив, что большинство только думает, что умеет, треть считает охоту светским развлечением, а еще треть уверена, что, в случае реальной схватки с тварями из Бездны или дикими душами, сумеют отсидеться за спинами глав своих Домов. Ищейка упомянул, что принцы Домов Гнева и Корысти, а также отпрыски Рыцарей Подземья в охоте недурны и остры на клинок.

Я любила уроки великих первопадших, но с обществом Дана никто из них не мог сравниться. Его занятия никогда не напоминали учебу, но, чем старше я становилась, тем больше выжимала знаний из каждого посвященного мне мгновения. Мы беседовали обо всем и ни о чем, иногда Дан давал мне загадку и время поразмыслить над ответом, или мы могли обсуждать историю, философию и литературу и их влияние на различные события смертного царства. Порой он проверял мои успехи в остальных дисциплинах, а заодно работу наставников и учителей.

Конечно же, из всех разделов магии, Каратель преподавал мне сложнейшие ее проявления, заключавшиеся в воле разума, греха и стихий. Все три были полностью противоположны друг другу, означая контроль, желание и хаос. Я понимала принцип контроля, исходящий от разума, осторожно «гладила» хаос стихий, понемногу приручая каждый элемент, но желания грехов оставались для меня тайной за семью печатями.

Воля греха была самым распространенным видом магии у Домов Князей Подземья, что виделось мне логичным, ведь каждый из них фактически был храмом и воплощением одного из пороков. Вполне естественно, что детям Князей передавались способности их родителей, например, из рассказов Тунриды, я знала, что принц Уныния манипулирует грехом своего Дома едва ли не искуснее отца и может парализовать апатией целые армии, не сходя с места. У меня не было подобного козыря, единственное верное, что когда-либо сделали мои дурные родители — продали мою душу Дану. И пусть патронаж самого Владыки Тьмы и Огня легко мог считаться козырем над остальными козырями, это не приближало меня к освоению воли греха.

Фатум, улегшийся справа от кресла, коротко утробно рыкнул, предупреждая о приближении чужого. Пес поднял голову, смотря на плавно открывающиеся двери, и опустил ее, распознав Ксену, несшую поднос с завтраком. То, что чай принесла лично управляющая, означало разговор о делах резиденции.

— Госпожа Хату, — Ксена аккуратно опустила поднос на столик и одарила меня внимательным заботливым взглядом, хорошо знакомым мне с детства.

Тревога и участие в голубых глазах подсказывали, что, на этот раз, меня ждет не что-то о кладовых Садов времен, поставках продовольствия из других Домов Подземья, расписании уборок или провинностях прислуги. Так моя бывшая бонна смотрела, лишь когда переживала за мое здоровье или собиралась утешить после какой-либо неудачи.

— Все в порядке, Ксена, — чуть улыбнулась я, не давая вопросу о моем самочувствии сорваться с ее языка.

— Я слишком хорошо вас знаю, моя госпожа, чтобы принять эту ложь, — качнула головой управляющая. — Смею надеяться, что не утратила ваше доверие, чтобы мне пришлось притвориться, что я поверила.

— Конечно, не утратила, что за глупость, — отмахнулась я, кивая ей на диванчик. — Садись.

Изящно опустившись на обтянутое синим бархатом сидение, Ксена расправила складки на юбке своего строгого темно-зеленого платья и поспешила налить мне чай прежде, чем я сама протянула к чайнику руку.

— В последнее время вы очень печальны, моя госпожа, — тихо заговорила Ксена. — Вас что-то тревожит?

Нахмурившись, я отвела взгляд, предпочтя смотреть на языки пламени в камине. Фатум тяжело вздохнул за нас обоих, чувствуя мою подавленность не хуже управляющей. Раздумья, какую из правд и про какую из тревог рассказать Ксене, только сильнее запутывали.

Было то, что я не собиралась рассказывать никому во всех царствах, независимо от степени доверия и привязанности. Несмотря на все мои попытки скрыться за учебой и делами, оно напоминало о себе каждый день. Казалось, чем больше я сопротивляюсь этому безумию и нахожу достойных аргументов против, тем сильнее и неистовее оно становится. Нет, я никому не могла доверить свои неуместные чувства, тем более, показать их адресату, тем самым уничтожив то прочное, что уже сложилось между нами. Одолевающие меня желания и мысли словно были созданы для боли, потому что она жгла сердце из-за молчания и, совершенно точно, разрежет его на куски, решись я на огласку. Из двух смертей я выбирала лишенную позора, как никогда благодарная наставнице Варейн за то, что научила меня скрывать слабость.

Было и то, рассказать о чем значило показать неуверенность и страх. Вещи, от которых зависел смысл всего, что я делала с тех пор, как оказалась в Междумирье. Ожидания, обзаведшиеся бесконечностью, мысли, пропитанные сомнениями, и предположения, затягивающие в коварные сети уныния.

— Я не думаю, что хорошо справляюсь с тем, что от меня ожидают, — тихо проговорила я, решив в пользу камня, тянущего за шею, а не за душу.

— Что вы имеете в виду, госпожа Хату? — Ксена обеспокоенно притянулась ближе.

— То, что через три подлунья мне исполнится восемнадцать, а о дате дебюта, как вчера упомянула наставница Варейн, дебютантам сообщают за полгода. То есть, мне не стоит ждать дебюта как минимум до осени, но и там я не вижу возможности.

— Госпожа Хату… — управляющая замолчала, словно боясь сказать то, о чем подумала.

— Это правда, что до моего появления в резиденции все правое крыло первого этажа занимала бальная зала и комнаты для светских развлечений?

Брови Ксены чуть заметно приподнялись, но в глазах я видела океан растерянности без капли удивления. Не дожидаясь ответа, я протянула руку в направлении стола и, с легким шорохом бумаги об полированную поверхность, старый план Садов времен скользнул мне на ладонь.

— Риторический вопрос, я знаю, что так и было. В ночь, когда я здесь появилась, воля повелителя изменила эти комнаты. Когда-то Сады времен собирали гостей на пышные празднества, эта резиденция была сердцем Междумирья, но с моим появлением повелитель превратил ее в неприступную крепость. Здесь не бывает визитеров, потому что им нельзя меня видеть. А мне можно покидать резиденцию только в сопровождении великих первопадших или самого Владыки.

У меня был не только прежний план особняка. Два дня назад на одной из полок я обнаружила нечто вроде списка лучших балов Подземья. Упоминались и праздники в Домах Грехов и их резиденциях в Междумирье, и свадебные приемы в Домах Рыцарей (несколько особо запомнились благодаря дуэлям), и известный Дом Обетов и Дисциплин, на территории которого жили лучшие мастера и наставники, но чаще других упоминались праздники всех сезонов в Садах времен. Автор труда расписывал их как торжество чудес, красоты, развлечений и воли Владыки и делал это до того точно, дерзко и заманчиво, что, читая о знакомых видах и легко узнавая в тексте пейзажи, я испытывала досаду, обиду и зависть одновременно. Страницу, повествующую о полночном маскараде на свежем воздухе, я перевернуть так и не смогла — не хотела читать о развлечениях, устроенных на хорошо знакомых мне дорожках и тропинках сада.

— Госпожа Хату, вспомните все уроки наставницы Варейн, прошу вас, — склонила голову Ксена. — Разве не помните, что случилось перед тем, как повелитель назначил вас хозяйкой резиденции?

Меня попыталась убить новоиспеченная управляющая-полукровка. Как такое можно забыть. Если уж отпрыск падшего и демоницы так легко пошла на это, то чего же ждать от куда более хитрых, коварных и, к слову, гораздо лучше защищенных политически и магически, чистокровных падших?

Мрачно усмехнувшись про себя, я кивнула Ксене:

— Я понимаю, Ксена. Мое затворничество в Садах времен — всего лишь способ защитить меня до тех пор, пока у повелителя не будет уверенности, что я смогу позаботиться о себе и беречь его интересы в присутствии других. Можешь идти, — едва заметно указала я подбородком на дверь, передумав говорить дальше и пускаться в объяснения своих чувств.

Я сомневалась, что она поймет. Не из нежелания или невнимательности, а потому что наши положения заставляли нас по-разному понимать безопасность и тревожиться о различных по своей природе вещах. Из заботы обо мне Ксена наверняка считала, что держаться на расстоянии — лучший выход. Из заботы о положении Карателя, я думала, что мое отдаление лишает его части рычагов давления, порождает множество слухов и вопросов, а также поднимает ставку в негласной политической игре.

— Вы расстроены отсутствием новостей о дебюте, я понимаю, — Ксена утешающе погладила меня по руке, прежде чем подняться. — Но, госпожа Хату, вы — воспитанница Карателя, и ваш дебют, несомненно, должен соответствовать вашей принадлежности и статусу хозяйки резиденции. Я знаю, многие наставники хвалят вас за успехи, вы освоили множество вещей за очень короткое время, и подобного от вас никто не ожидал. Просто… проявите терпение, моя госпожа. Позвольте времени все расставить на места и выполнить ваше желание.

Я подавила еще один тяжелый вздох. Последние годы я замечала еще одну перемену в стенах резиденции. Раньше ни стража, ни слуги, ни учителя не забывали, что я смертная. Теперь же, демоны, чующие мою душу, кланялись мне как высокородной падшей, слуги не позволяли себе ни единого шепотка, а из речей наставников исчез любой намек на мое происхождение. Вероятно, своими навыками, знаниями и поведением я преодолела какой-то незримый барьер.

И теперь Ксена рассуждает обо мне, как о бессмертной, словно у меня есть время на ожидание. Словно у меня в запасе столетие, чтобы отшлифовать и огранить все таланты, развить магическую мощь и предстать перед обществом сильной приближенной, способной преумножить силу и власть Карателя.

Отпустив управляющую, я положила голову на спинку кресла, прикрыв глаза. Аромат лаванды и мяты, исходящий от чая, помог удержать запальчивые слова и обиды при себе. Ксена не виновата, что я ограничена во времени, а то, что мои возможности изначально уступают наследникам других Домов, я знала независимо от того, подчиняется ли мне воля греха, или нет.

Чего я не понимала, так это каким образом Дан хочет преподнести меня своим подданным. Наставница Варейн любит повторять, что воспитанница Карателя — заметная фигура даже на слух, а чем сильнее что-то слышно, тем зрелищнее оно должно быть. Знать захочет видеть, ради кого Владыка Тьмы и Огня закрыл Сады времен, и их ожидания точно исключают гадкого утенка.

Сделав еще один глубокий вздох, я обхватила круглые подлокотники, стараясь почувствовать себя так же расслабленно, как лежа в воде на спине. Ежедневные медитации давали свои плоды, иногда Дан разрешал мне более длительные погружения, учил, как сконцентрировать волю, манипулировать собственной энергией, становиться частью этой тонкой, как паутинка, но прочной, как сталь даркута, материи.

Последним серьезным достижением было подлунье беспрерывной медитации прошлой осенью, позволившей размерам моего кахе оставить любые емкости в прошлом. Источник моей магической энергии по-прежнему держал образ водной глади в белом пространстве, но теперь это был приличных размеров пруд, для пересечения которого требовалась лодка. Трансформация объема кахе сказалась на базовых магических проявлениях. Пользуясь элементарными бытовыми приемами, я почти не замечала растрачиваемых на них капель, как и на некоторые гораздо более сложные задачи, прежде легко истощавшие мои запасы.

Ксена не преувеличивала, упоминая мои успехи: знания, умения и навыки росли, значительно опережая взросление смертного тела, я принимала вызовы наставников, искала решения, изучала все, что казалось интересным или сколь-нибудь нужным, и все же… Должно быть, этого было недостаточно.

Я была тренировочным мечом, мечтающим стать даркутом. То, что у меня все еще не было собственного клинка, закаленного в огне Подземья, как ничто другое указывало на мою неготовность. Возможно ли, что, изначально видя мою бесполезность, Дан просто позволял мне заниматься учебой, чтобы отвлечь, или же он изменил решение после случая с Роэзой? Может быть, статус хозяйки резиденции — подобие утешительного подарка, и никакого дебюта не планировалось вовсе?

— Как думаешь, я — плод жалости? — Рука соскользнула с подлокотника на теплую голову Фатума. — Позор, не оправдавший ожиданий, или хрупкая диковинка, которую нужно держать под стеклом?

— Ты — моя радость, — тихо ответили мне, и я резко распахнула глаза, хватаясь за правое ухо.

Дан сидел на диване, там же, где и Ксена ранее. Серьга-звездочка, пусть и прохладная, висела на месте, но Каратель передо мной не был иллюзией. Черный костюм на рукавах и вороте с тонкими серебристыми разводами, соперничающими в своей красоте с морозными узорами, под длинным, распахнутым на все острые пуговицы, пиджаком рубашка цвета спелых гранатовых зерен и жидкое серебро шелкового шейного платка. Лицо, за возможность запечатлеть великолепие черт которого продал душу не один смертный творец, было обманчиво безмятежным, но серьезный взгляд темно-карих глаз указывал на мрачные мысли и даже недовольство.

Я попыталась вскочить, чтобы приветствовать повелителя должным образом, но его воля мягко толкнула меня обратно в кресло. Подавшись вперед, Дан нежно провел большими пальцами по моим щекам, стирая влажные дорожки, оставленные прежде незамеченными мной слезами.

— Когда я спросил Аримана, как прошло ваше занятие, он ответил, что прежде не замечал за тобой подобной рассеянности и отстраненности, как сегодня, — вкрадчиво начал Дан. — Его тон насторожил меня, признаться, я не смог вспомнить, как эти чувства выглядят на твоем лице, потому что никогда подобного не видел. И вот я здесь, слышу, как моя яркая звездочка ранит себя сомнениями, и думаю, чья кровь должна искупить эту горечь и соль на твоих щеках.

Вытаращившись на Дьявола, я схватила его за руки раньше, чем успела как следует это обдумать. Внезапное появление Дана, то, что он застал меня в таком виде, его слова… Мысли разлетелись прочь, как вспугнутая котом стая птиц, слова не желали складываться в предложения, и, к своему стыду, я просто не знала, что сказать и как объясниться.

— Почему ты выбрал именно мою душу? — спросила я вместо всего, что сплелось в клубок моего недовольства собой и обстоятельствами.

— Ответ не изменился с тех пор, как ты последний раз задавала мне этот вопрос, — поданный мною оборот беседы, похоже, совсем его не удивил.

«Потому что я так захотел», — так Дан сказал мне в ту первую мою ночь в Садах времен. Я смотрела в глаза Дьявола, и что-то в их темноте подсказывало обойтись без еще одного уточнения и довольствоваться сказанным. Даже если теперь, в отличие от себя четырехлетней, я чувствовала, что это лишь часть правды.

— Тогда ты спросила меня об этом, потому что тебе было страшно. — Дан аккуратно убрал от моего лица прядь волос, заведя ее за ухо. — Страшно, что я и все вокруг ненастоящее. Чего ты боишься сейчас?

— Того, что ненастоящая я сама, — честно ответила я, не в силах играть словами под его проницательным взглядом.

— И этот страх лишил тебя уверенности в том, в чем прежде ты не позволяла себе сомнений. В моем слове.

Дан сказал это тихо и спокойно, но я вздрогнула так, словно Каратель кричал на меня. Стало стыдно до скрежета зубов. Не держи меня Дан за руку, я стиснула бы ее до впивающихся в ладонь ногтей. В присутствии моего прекрасного господина все мрачные раздумья, одолевавшие меня с первых дней весны, казались пустыми и хлипкими.

— Прости, я…

— Ты — моя воспитанница, — мягко произнес Дан. — Хозяйка Садов времен. Душа, чье общество доставляет мне удовольствие бесед и радость созерцания. Взяв тебя впервые на руки, я испытывал сострадание, но не жалость, моя Хату. На это мгновение нет ни одного моего ожидания, которого бы ты не оправдала. Я доволен твоими успехами и стремлениями, смелости, с которой ты подступаешь к неизвестному, и решительности, с какой преодолеваешь сложности. Что до твоего последнего варианта… Хрупкая диковинка? — Я чуть съежилась от ласковой насмешки в его голосе. — Хрупкость тела ничто в сравнении с хрупкостью духа, у тебя нет ни того, ни другого. Однако звезда не сияет в середине дня, а пчелы не замечают не распустившихся цветов. Всему свое место и время.

Не выдержав тепла его слов, я притянулась вплотную и обняла Дьявола, пряча лицо на груди. Легко перетащив меня с кресла себе на колени, он ободряюще поцеловал меня в макушку, отметив, что юности свойственны нетерпение и торопливость.

— Но все же… — я вскинула голову, встречаясь с золотом глаз, не заметив, когда оно появилось. — Ты можешь хотя бы дать подсказку?

— Я собирался сделать это в твой день рождения, моя радость, — усмехнулся Дан. — Но, если подумать… Есть только одно событие для знати Подземья, достойное твоего дебюта. Не такое частое, как ежегодные праздники, и не такое очевидное, как открытия сезонов охоты. Догадаешься?

Нахмурившись, я быстро перечислила про себя все известные даты, расцениваемые знатью как поводы для торжества, попутно отметая те, что не подходили под указанные Даном условия. Когда же все свелось лишь на одном празднике, я неверяще уставилась на Карателя, сильнее сжав его плечи.

— Неужели…? Я буду участвовать и представлять Сады времен?

Дан лукаво подмигнул, и я рассмеялась, закрывая лицо, не веря, что совсем недавно сомневалась, что когда-либо буду представлена аристократии Подземья.

— Что ж, этот смех — лучшая плата за мое потакание твоим просьбам, — улыбнувшись, Дан пересадил меня с колен на диван. — А теперь мне пора возвращаться к делам насущным, увы, гораздо менее приятным, чем твое общество. До скорой встречи, моя Хату.

Попрощавшись с повелителем, в то же мгновение растворившимся в воздухе, я ликующе сползла на пол к Фатуму и обняла пса.

— Триада Терний, Фатум! — восхищенно поделилась я с инферги. — Я буду участвовать в Триаде Терний!

Так я узнала, что до моего дебюта оставалось еще два года, которые мне предстояло провести в сложнейших тренировках, ведь Триада Терний — турнир из трех этапов, раз в пять лет проводимый среди высокородных падших всех Домов Подземья.

Даже знай я тогда точно, сколько раз во время него меня попытаются убить, это бы меня не остановило, ведь впервые за всю историю царства Карателя Сады времен было кому представить. И этим кем-то была я — смертная, взращенная как падшая, та, кто должен показать силу прежде, чем остальные сумеют разглядеть слабость.