Услуга Дьяволу

Глава 40

Моего любимейшего сна. И за огненными небесами Обо мне задумалась она, Девушка с газельими глазами

Николай Гумилев

Покосившись на Аримана, застывшего у стены в покоях Карателя и его Фаворитки, Тунрида проигнорировала предупреждающий взгляд друга и подступила к креслу Владыки Тьмы и Огня.

— Мой повелитель, возможно, вам следует отдохнуть, — осторожно проговорила казначей, готовая и к вспышке гнева, и к ледяному напоминанию, где ее место.

Только что она вернулась из лабиринта зеркальных коридоров и отражений, где в очередной раз пыталась найти Хату, и в очередной раз потерпела поражение. Разумеется, ее бывшая ученица знала, как скрываться, и держалась подальше от отражающих поверхностей, как видно избегая не только зеркал, но и воды.

С ухода Хату прошло два семидневья, и каждый новый день для царства Карателя, оставленного своей Фавориткой, был хуже предыдущего.

— Никто здесь не будет отдыхать, пока моя Хату не вернется домой, — по стенам покоев поползла морозная вязь, и огонь в камине перед Карателем стал светлее, чем его свита когда-либо видела, а затем вовсе обратился голубым пламенем, самым горячим из всех существующих.

Ариман едва заметно качнул головой, веля Тунриде молчать. Последние трое суток повелитель не покидал этих комнат, прислушиваясь к огню и разыскивая свою радость, поглаживая в руке серьгу-звездочку, принадлежавшую девушке. У кресла напротив стоял ее мольберт с картиной, от вида которой дух захватывало и щемило сердце даже у свиты Карателя, на столике лежало письмо, прочитанное, как полагал воин, сотни раз.

С тех пор, как Рюкай сообщил, что Геката вернулась в резиденцию без своей всадницы и ее инферги, свита Дьявола, как и все Подземье, не знали покоя. Повелитель в считанные мгновения вернулся в резиденцию, и, обнаружив прощание Хату, перенесся на переправу Семанит, где едва не испепелил лодочника. Вернув самое ценное, что отдала его Фаворитка, увидев, чего стоила ее поездка, Каратель взревел, как раненный зверь. Боль, гнев, сожаление, неверие — Ариман слышал в этом вопле страдание и, что еще хуже, отголосок страха.

Их маленькая звездочка, выросшая и засиявшая на глазах свиты, оказалась в царстве смертных без единственной вещи, способной защитить ее. Никто из троицы первопадших не ведал, что случится, если они не успеют вернуть повелителю его радость до того, как кто-то из внушительного списка его врагов убьет ее.

Свита Хату, прислуга и стража, даже его высочество Этер, чей след легко взяли инферги Хирна от поводьев Гекаты — все были опрошены и проверены, и никто не знал, куда отправилась хозяйка Садов времен. Всех повелитель допрашивал лично, постепенно проникая в каждую деталь и мелочь, побудившие его радость оставить его.

Первые дни Каратель то и дело уходил в земное царство, пробовал найти Хату с помощью магии, смертных ведьм, ветров и вод. После объявил на все Подземье, что тот, кто тронет его Фаворитку хотя бы ногтем — лишится головы.

В начале этого семидневья в тронном зале Цитадели Рока — резиденции в Нижнем Подземье, негде было и шагу ступить, чтобы не испачкаться в крови или не задеть чью-либо отрубленную конечность. Аристократии падших хватило дерзости обратиться к повелителю с мольбой выбрать себе новую Фаворитку из представленного ими списка… Многие бессмертные едва могли шевелить глазами, когда Каратель с ними закончил, утвердив, что более не намерен терпеть их выходок.

Некоторые из них до сих пор не пришли в себя, отращивая конечности, восстанавливая органы и избавляясь от последствий магических пыток тела и разума в медитациях. Как отметил Ариман, особо пострадали те, чьи имена назвали дети Дома Страсти. В прямом и переносном смысле Каратель положил меч и кнут на порядки Подземья, под предлогом одного наказывая подданых совершенно за другое без веских доказательств. Наказание «за дерзость и неуважение к действующей Фаворитке» позволило знати освежить знание, кто на самом деле придумал эту игру в очевидное-неочевидное, которую они решили присвоить.

Ариман хорошо помнил повелителя до появления в его вечности Хату. Однообразие его дней, серость рутины и навевающая скуку предсказуемость. Шумные пиры или жестокие расправы, все удовольствия грехов и желаний, безумства смертных и падших… Пресное, тусклое. Щит и меч Карателя не позволял себе предположений, от чего именно устал его Владыка: от вечности, царства или одиночества, но чем бы оно ни было, одна смертная душа смогла это исправить.

Желая смерти Хату, знать думала, что повелитель размяк и уже не так горяч и жесток, как прежде, во времена, когда Подземье отстраивало свои порядки и законы, и вместо шипения интриг чаще раздавался звон клинков. Теперь высокие титулы, как причастные, так и прочие заинтересованные пожинали плоды своей самоуверенности. Каратель оказался по-прежнему силен и яростен, только в десятки тысяч раз опаснее и безжалостнее, зная, что дома его не ждет улыбка, забота и прыжок хрупкой фигурки в его объятья. И если с его радостью случится что-то непоправимое…

— Ни одно создание Подземья ее не видело, повелитель, — отрапортовал Ариман. — Ее так же нет среди душ умер…

— Ты скажешь это, только если она действительно будет среди них, — взгляд черных глаз Дьявола был красноречивее слов, а слой льда на стене слегка подрос.

— Да, повелитель, — склонился Ариман.

— Мы слишком хорошо ее обучили, — скрестила руки на груди Тунрида. — Она использует иллюзорное отражение или же избегает отражающих поверхностей, и мои зеркала не могут ее найти. Помимо этого малышка Хату наверняка редко пользуется магией или обходится вовсе без нее, чтобы демоны не могли ее учуять, а мы ощутить. Я одновременно горда ее навыками и обеспокоена смыслом их применения.

— Госпожа Хату умна и талантлива, но все же ей не хватит опыта, чтобы скрываться долго, — проговорил Ариман. — К тому же с ней инферги, что увеличивает вероятность ошибки.

— Повелитель! — прогремел в коридоре голос Хирна, и дверь распахнулась, впуская в покои охотника. — Повелитель, я нашел след! В Нижнее Подземье только что прибыло восемь душ, никаких сомнений, что их жизни оборвала Хату! Тела нашинкованы, что салат, трое задраны Фатумом, уж его челюсти я везде узнаю, а на лбах у всех убитых оттиск кровавого долга!

Лед на стенах обратился паром, когда Каратель в тот же миг застыл перед Хирном:

— Что за души?

Ищейка протянул повелителю временно одолженные у жнеца списки. Скользнув взглядом по именам, вместе с тем считывая их греховный покров и причины смерти, Владыка Тьмы и Огня углубился дальше, мельком просматривая земные пути этих смертных. По всему выходило, что Хату выпотрошила банду убийц и насильников на окраине Фертута, столицы северных земель в смертном царстве.

— Хату использовала чары завесы, отводя взгляды жнецов, души были привязаны к плоти несколько дней, прежде чем их нашли. На теле главаря было обнаружено это, повелитель, — следом за списками протянул Хирн короткий лист с одной-единственной надписью на языке Подземья:

«Каторги Первого Рыцаря».

— Хату хочет, чтобы они оплачивали свои грехи во владениях Морта, проследи за этим, — посмотрел Каратель на Аримана, и тот кивнул.

Если Фаворитка Дьявола желает вечных пыток страшных смертей и мук для кого-либо, кого убила лично, так тому и быть.

— Удалось выяснить, куда она направилась после?

— Нет, повелитель, думаю, она покинула Фертут по воде, и с ее форой это могут быть сотни мест на суше, — поморщился Хирн, разделяя досаду повелителя. — Но я выяснил, кому она оплатила кровавый долг.

— Не мог с этого начать? — опередила Карателя Тунрида, и огонь в камине жестоко расправился с тремя поленьями за раз.

— Следу более пяти дней, малышка Хату использовала несколько трюков, — пояснил ищейка, прежде чем обозначить точное место в смертном царстве.

Мгновением позже Каратель и его свита стояли ясной звездной ночью в заснеженном дворе небольшого одноэтажного дома на окраине деревеньки, одной из многих на пути в Фертут.

— Горем так и разит, — протянула Тунрида.

— Здесь живет старая смертная, недавно потерявшая дочь, которую растерзала та банда, — пояснил Хирн. — Если верить всему, что я увидел и почуял, то Хату нужен был дом скорби, чтобы переждать и не попасться на глаза ни нам, ни небесным. На заборе по другую сторону сарая следы ее крови… — охотник осекся, поймав взгляд Дьявола.

— Ждите здесь, — велел Каратель, прежде чем подняться по ступеням и просочиться в спящий дом.

В единственной комнате медленно отдавал свое тепло раскаленный с вечера камень, а на кровати в углу, среди толстых звериных шкур, спала седая женщина, отвернувшись лицом к стене. Плавно склонившись над смертной, первый падший заглянул в память хозяйки дома, желая увидеть свою радость хотя бы ее глазами.

Долго искать не потребовалось. Семидневье назад, сразу после заката, на пороге этой смертной появилась Хату. Лицо девушки было в крови, кровь пропитала бок, темные, почти черные, глаза лихорадочно блестели, одной рукой она опиралась на холку Фатума, второй держалась за дверной косяк. Исхудавшая, бледная и уставшая. Нижнюю губу покрывала корка от частых прикусываний, под глазами залегли тени, не скрывавшие припухлостей, означавших частые слезы и бессонные ночи. Сердце его Фаворитки разрывалось от тоски и жертвы, принесенной напрасно.

Хату попросила смертную о помощи, пообещав выполнить взамен любую ее просьбу, какой бы грех в ней не скрывался, и та согласилась, почувствовав в девушке перед собой деву мщения, легенды о которой она слушала у костра старейшин своей деревни, будучи еще совсем ребенком. Бедняжка заключила сделку, потребовав наказания для убийц и насильников, отнявших у нее дочь, и впустила Хату в дом.

Стиснув челюсти до боли, Каратель смотрел, как Хату показывает женщине глубокую рану, оставленную, несомненно, клинком небесных, называет необходимые ей травы и использует чары, зная, что никто не почувствует ее магии из-за горя, пропитавшего воздух в этом доме.

Хозяйка помогла Хату перевязать рану и испуганно вздрогнула, когда ее гостья внезапно разрыдалась, глядя куда-то вниз.

— Испорчена, она испорчена, — прошептала Хату, и смертная опустила глаза на черную ткань рубашки, стиснутую в руках девушки. Его рубашки.

— Ну-ну, милая, сошьем тебе другую, стоит ли так убиваться из-за вещи, — проскрипела женщина под скулеж Фатума.

— Другой такой не будет, — выдохнула Хату, крепко зажмурившись в попытке успокоиться. — Все пропадает, последние ниточки рвутся.

— Как тебя зовут? Я — Дида-Ма.

— Х… Гекса, — подавленно ответила Хату, и Каратель, не выдержав, покинул разум смертной.

Единственная радость его вечности приносила в жертву все, что любила. Все, что связывало ее с ним от жизни в его царстве, до дарованного им имени, которое подходило ей, как ничто другое. И ради чего?

— Я сказал ей, что она может стать моим разочарованием, — глухо проговорил Каратель Ариману, когда тот возник позади безмолвной тенью в ожидании приказаний. — Я не вернулся к ней сразу, как оставил, хотя желал этого. Подумал, что она капризничает, и повел себя не лучше вспыльчивого смертного мальчишки. Ей было больно, а я этого не увидел.

— Как и сказала Тунрида, мы слишком хорошо обучили ее, — напомнил Ариман. — Хату провела тысячи дней, тренируя разум и тело, и она делала это столь усердно, что своими достижениями пробудила гордость во всех своих наставниках. Она не хотела, чтобы ты увидел ее боль. Особенно ты. То, как наша юная госпожа чувствовала тебя с малых лет… Она всегда знала, что нужно делать, чтобы тебя порадовать, и это… нечто совершенно непостижимое для твоих подданых, но легче дыхания для нее.

— Хочешь сказать, она манипулировала моим отношением? — голос Дьявола вновь зазвучал обманчиво спокойно, тая под собой чудовище, сотканное из кошмаров, огня и тьмы.

— Нет, старый друг. Хочу сказать, что госпожа Хату всегда испытывала к тебе столь глубокие чувства, что скорее лишила бы себя жизни и души, чем каким-либо образом стала причиной проблем для тебя, — твердо ответил Ариман. — Каждый ее поступок или слово всегда учитывали твое мнение, желание или интерес. Такая преданность неподкупна. Не стань Хату твоей Фавориткой, я сам просил бы включить ее в твою свиту.

— Выясни, кто из небесных напал на нее и почему, — повернулся Каратель к своему воину, едва заметным наклоном головы показав, что принял каждое сказанное ему слово. — Эта смертная грешница хорошо относилась к моей Хату и позаботилась о ней. Распорядись, чтобы, по окончанию земного пути, она работала в Садах времен.

— Разумеется, повелитель, — поклонился Ариман. — Мы продолжим искать, Ида отправилась на место расправы, чтобы попробовать увидеть, куда Хату направилась после, Хирн снова выпустил в смертное царство Пять Свор, возможно, Фатум отзовется.

Воин исчез, а Дьявол продолжил просматривать воспоминания Диды-Ма, запоминая каждое мгновение, что Хату провела в этом доме. По ночам она плакала, что сильно тревожило женщину, но гостья не признавалась, в чем причина, и почти все время молчала. Она мало ела, подолгу смотрела в окно, иногда что-то рисовала в своей книжице, накрывшись порванной рубашкой, которую отказалась выбросить и с трудом разрешила постирать.

«Еще немного, Хату. Обещаю, ты вернешься в мои руки, даже если для этого мне придется сжечь все царства. Покидая Небеса, я знал, что Подземье необходимо, но ты, моя радость… Ты необходима мне».

Дан искал меня. Несколько раз по ночам, находясь в разных городах или постоялых дворах, я слышала вой инферги, и мне требовались все силы на то, чтобы удержать Фатума и удержаться самой. Днем, будь на дороге, площади или людном рынке, я замечала подданых Подземья: высматривающих, вынюхивающих и тщательно изучающих девушек примерно моего возраста. Хорошо, что, залечив раны у Диды-Ма, я сменила наши с Фатумом иллюзии на мужчину с ребенком.

Дан искал меня, и больше всего на свете я хотела найтись, но… Ни одну проблему, связанную с моим присутствием подле Карателя не решить, а потому нельзя поддаваться собственному слабоволию. Дан важнее моих желаний, надежд и счастья.

Каждый день напоминает предыдущий, и, покидая Подземье, я ожидала подобного. Некоторые наказания для грешных душ в Нижнем Подземье заключаются в повторении, и я ощутила это на себе. Всю палитру одних и тех же действий на разных дорогах, одних и тех же мыслей в разных декорациях, одну и ту же смесь догадок, тоски и напрасных фантазий.

У меня не было никакой цели помимо не возвращаться в Подземье, я не знала, чем заняться и куда идти, избегала общения и лишних взглядов, тем более участия в чем-либо. После стычки с парой небесных, из которой мне удалось выйти победительницей, пусть и не без потерь, и расправы над смертными в уплату кровавого долга, пришлось перебраться по реке на земли диких народов.

Мне нравится зимняя тишина здешних лесов. В округе почти нет людей, а, значит, и всех, кого интересуют их души. Фатум может свободно охотиться на хищных животных, и пока этого ему достаточно. Я восстановила чью-то давно заброшенную хижину в лесу, и это скромное жилище полностью устраивает меня своим уединением, хотя порой, помимо всего прочего, я с тоской вспоминаю горячие воды в купальне резиденции.

Я часто сижу у входа, рассматриваю деревья и птиц, бездумно вывожу линии карандашом, надеясь, что в Садах времен никто не забыл своих обязанностей, что Геката не сожгла конюшни, что в теплицах ведутся работы, что у Дана появятся дела важнее моих поисков. Зная высокородных падших, такие непременно должны появиться.

Иногда я сутками смотрю в потолок, заменяя этим медитацию. Иногда, днем или ночью, упражняюсь перед домом с даркутом. Стыдно вспоминать, но в том бою с небесными мне просто повезло: я была слишком подавлена и рассеяна, когда пропустила элементарный выпад, но я не хотела бы, чтобы это послужило оправданием моей смерти. Оно прозвучало бы истинным позором для любого мастера меча, тем более, для моих наставников.

Мои руки больше не тянутся к краскам и кистям. Думаю, это желание осталось в его кабинете, вместе с последней картиной, но я нахожу странное успокоение в попытках сделать что-то как простая смертная. Вся моя сознательная жизнь прошла в попытках казаться высокородной падшей и, вновь столкнувшись с царством смертных, оказалось, что я не умею и того, что знает любой человек моих лет. В каком бы царстве я ни была, прежним остается лишь мое несоответствие.

Мои попытки готовить, черная работа, охота ради пропитания… Занимаясь всем этим, я думаю лишь о конечном результате, полностью погружаясь в каждое действие, и это на некоторое время позволяет мне избегать мыслей, впивающихся в голову раскаленными иглами.

Самое ужасное — ночи. Я стараюсь не спать по два-три дня, чтобы не видеть снов, когда усталость все же берет свое. Сны — это больно. Иногда в них все так, как мне хочется, мой прекрасный господин рядом, но каждое пробуждение приносит лишь слезы и желание упасть на собственный даркут. Иногда в них звучат смех Акшасар и ее злорадный шепот, рассказывающий о страданиях повелителя, о разочаровании во мне, о том, что из Садов времен уже вымарана любая память обо мне.

Я не думаю, что есть смысл писать еще что-то. Мое существование в царстве смертных определено. Я — отшельник, чья жизнь окончена, сколько бы лет не ждало впереди. Возможно, говоря о том, что я сгорю, та старая ведьма имела ввиду именно это.

Что ж, ради Дана я готова сгореть на любом костре. Даже если это костер из воспоминаний и вины за предательство».

Сморгнув в очередной раз выступившие слезы, я закрыла тетрадь и завязала ее тесемки. Предполагалось, что воспоминания, доверенные бумаге, принесут облегчение, но, пережив все это снова, будто бы оно произошло только вчера, я чувствовала лишь опустошение.

Убрав тетрадь в сумку, я легла на шкуру, подаренную мне Дидой-Ма, накрылась одеялом, вырученным на последнем постоялом дворе, обняла Фатума и закрыла глаза, проваливаясь в темноту.

Вероятно, нескольких дней в реке памяти было недостаточно для серого сна. Я слышала шепот огня и родные ароматы, чувствовала под собой слишком хорошо знакомую кровать под балдахином, и, конечно же, его присутствие. Не в постели, руки повелителя не обнимали меня, как во всех снах до этого, но я кожей ощущала его совсем рядом.

Полусев в кровати, я отдернула занавеску, замечая Карателя в кресле перед камином. Удивительно, но он не смотрел на пламя, как обычно, а сидел, упираясь локтями в колени и уронив голову на сложенные руки. Его поза… Никогда прежде мне не доводилось видеть Дана таким… потерянным?

— Мой господин! — сорвавшись с кровати, я упала на колени у его ног. Пусть пробуждение будет пыткой, но если Дьявол со мной здесь и сейчас… — Повелитель, — прошептала я, приподнимая его голову и встречая в глазах любимого непроглядную тьму. Всматриваясь в меня в ответ, Дан моргнул. — Что случилось, кто вызвал твой…

Я вскрикнула, оказавшись опрокинутой на спину и придавленной его телом к полу так быстро, что не заметила никакого движения. Губы обожгли мои дико, жадно и до ужаса отчаянно. Горячие широкие ладони судорожно метались по моему телу, очерчивая изгибы, свирепый поцелуй набирал силы, и я застонала, отвечая, обвивая ногами и руками, зарываясь пальцами в густые волосы… Помоги мне, Великое Пламя, когда я проснусь…

— Где ты? — голос Дана прозвучал непривычно взволнованно. Я не помнила в нем такой интонации. Каратель никогда не тревожился.

— Здесь, прямо перед тобой, — удивленно ответила я, улыбаясь черным глазам с редко проскальзывающими золотыми искрами.

— Нет, моя Хату, — резко качнул головой Дан, сжимая меня еще крепче. — Где ты по-настоящему, скажи мне, и я приду за тобой.

— Нет-нет, ты мне снишься, как и всегда, если я недостаточно устала, — пробормотала я, зачарованно водя пальцами по его лицу.

— Это не просто сон, моя радость, — Дан коротко поцеловал меня, словно не мог от этого удержаться. — Я говорил тебе, что расстояние и время не имеют власти…

— …потому что ты всегда со мной, а я всегда с тобой, — выдохнула я. — Ты… Это по-настоящему?

— Мы заснули в одно и то же время, думая друг о друге, и наш сон стал общим. Я желал видеть тебя здесь, а ты стремилась сюда, Хату, — пояснил Дан. — Где ты?

— Руна. Руна защитного сна, я забыла… О, нет, я должна проснуться и нанести ее, — с болью осознала я.

— Нет! — в черных глазах сверкнуло алое пламя, Дан встряхнул меня. — Вернись ко мне, Хату, вернись домой, ни одна причина неважна и не может нам помешать. Ты никогда не будешь моим разочарованием, моя яркая звездочка…. Пожалуйста, вернись ко мне.

Каратель, Владыка Тьмы и Огня, Его Третий Сын никогда не говорил «пожалуйста». Никогда не просил.

— Я не могу, — выдавила я. — Прости, мой господин, я не могу быть угрозой всему, что…

— ВСЕМУ? — рявкнул Дьявол, и я сжалась. — Твое отсутствие рядом со мной — вот угроза всем царствам! Что ты думала, Хату? Я прочту твое письмо, повешу картину и на следующий день все забуду? Может быть, ты думала, что меня волнует мнение знати? Я определяю, что мне нужно и важно, в чем моя нужда и слабость, Хату.

— Я не бессмертна, время моей жизни…

— Я решу этот вопрос, — отрезал Дан.

— У меня есть душа.

— И она принадлежит мне, какой бы магией ты ее не скрывала, — напомнил любимый. — Нигде не сказано, что у Фаворитки ее быть не должно.

— Знать…

— Уже получила урок, который нескоро забудет. — Дан глубоко вздохнул, на мгновение прикрыв глаза от моих нежных прикосновений. — Думаешь, они все здесь с начала времен? Среди них нет никого, кого я не мог бы заменить, но не существует ни одного создания, способного заменить мне тебя, моя радость. Понимаю, ты хотела как лучше, знаю, ты мыслила так же, как я, когда покидал Небеса, но ты упустила одну очень важную вещь, Хату.

— К-какую?

— Я покинул Небеса с благословения Отца, одобрившего мое падение в свойственной ему манере. Ты же… оставила Подземье, словно не догадываясь, как нужна мне, — Дан перехватил мою руку, прижимаясь губами к костяшкам. — Я правлю Подземьем тысячелетия, и никогда не знал и не чувствовал того, что даришь мне ты. За это я готов обрушить все царства. — Он соприкоснулся со мной лбами. — Я не могу без тебя, моя радость. Прекрати мучить нас, прекрати думать, что Каратель подчиняется чужим правилам, а не создает собственные. Вернись ко мне, Хату, обещаю, мы разберемся со всем, что тебя тревожит. Мне известны все пытки на свете, но знание, что ты не в безопасности, где-то, куда я могу не успеть, без моей защиты… Это сжигает меня, любовь моя.

— Ты никогда не говорил мне этого, — всхлипнула я, едва дыша от каждого его слова. — Я столько раз говорила, что люблю тебя, но ты никогда… никогда не отвечал мне. Я д-думала, что по-настоящему ты любил лишь Небеса и Отца, а я… я просто…

— Разве мои поступки были недостаточно показательны? Я говорил тебе, что ты самая яркая звезда моей вечности, без твоего света я… Глупышка, — Дан поцеловал меня в нос. — Я люблю тебя, моя бесценная Хату, и для меня не имеет значения ни одна из причин, вынудивших тебя оставить меня. Даже если ты в моих руках будешь означать конец времен, мне все равно, моя радость. А теперь скажи мне, где ты уснула, и я буду там раньше, чем ты откроешь глаза.

Признание Дана эхом отдавалось в ушах, сердце трепыхалось испуганной птицей, стыд от сотворенного, неправильно истолкованной ситуации, съедал изнутри, и я открыла рот, чтобы назвать точное место, до конца не веря в происходящее.

— Я в…

Жгучая боль в районе ключицы вырвала крик, мой прекрасный господин и наши покои исчезли слишком быстро, растворившись в сером тумане, сквозь который меня тянуло в явь.

Резко сев, шипя и кривясь от боли, я отдернула рубашку в сторону, видя, как на коже расцветает герб Садов времен. Кто-то вызывал меня прямо сейчас, и я едва успела схватить встревоженного Фатума за ошейник, когда насильный призыв выдернул нас в раскаленные пески пустыни.

Вскочив на ноги, я обнажила «Сияние», поняв все за мгновение. Фатум угрожающе зарычал, выдвинувшись вперед.

В пятидесяти шагах от нас на коленях перед тремя небесными, связанный и раненный стоял Нецер, тот самый суккуб, которого я отправила в Дом Зависти будто бы в прошлой жизни, поставив свою печать.

Неподалеку от небесных гордо возвышалась Ее Высочество Аспида, запахнувшись в зеленый шелковый плащ.

Что ж, я в ловушке, если выбирать выражения, и в куче свежего дерьма тьматей, если верить ощущениям.