Услуга Дьяволу

Глава 27

— Обратите внимание! У вас на руке кровавое пятно.

— Это пустяки! Важно, что у меня на губах улыбка.

Александр Дюма, «Королева Марго»

В Подземье существовал свой кодекс дуэли. В отличие от придворного этикета, пронизанного сотнями нюансов, уточнений и особенностей, кодекс был предельно прост. Я связывала эту простоту с очевидностью исхода самой дуэли, в отличие от витиеватой игры интриганов, использующих этикет в качестве невидимого поля для манипуляций и атак.

Дуэль могла быть парной, или одиночной, но никогда не предусматривала секундантов, как это было принято во многих странах смертного царства. У подобного разрешения спора было три уровня. Первый, самый легкий, до первой крови, где достаточно было царапнуть любую часть тела оппонента, после чего все выходили из круга живыми и на своих двоих. Второй, немного сложнее, до второй крови, где помимо царапины требовалось нанести серьезное увечье, повредить орган, или, например, отсечь конечность. И, наконец, третий, самый сложный и беспощадный — бой насмерть, когда покинуть круг можно было, лишь оставив в нем обезглавленное тело или горстку пепла.

Я сделала очень высокую ставку. В случае победы, принц Гнева убьет воспитанницу Карателя на глазах у повелителя, и тот никак не сможет вмешаться или ответить. В случае его поражения, подобное навсегда утвердит меня в глазах знати как человека подле Владыки, которого лучше не раздражать по пустякам.

Конечно, я не собиралась проигрывать. Высочайшая глупость вступать в бой, не видя себя победителем. Сдаться в мыслях, значит принять поражение наяву. Ариман демонстрировал мне эту аксиому множеством способов. Но, допуская другой финал, я понимала, что и смерть приму спокойно.

Вернее, с осознанием, что не прошла свое финальное испытание и лишь разочаровала Карателя, подарившего мне так много своего времени, сил и заботы. Если даркут Этера поставит в моей жизни точку, значит, все прошлые победы не более чем везение и случайность, а смертной и правда не место в кругу падших. Тот, кто не способен постоять за себя, здесь не выживет.

Я хотела не выжить, а победить. Была полна решимости. Понимала, какой противник ждет, кто будет смотреть, и как много симпатий на его стороне. Последнее особо не волновало, меркло перед жаждой утвердить себя достойной опорой власти Карателя. Той, кто встанет на защиту любой его воли, как великие первопадшие. Той, перед кем нужно сотни раз подумать, прежде чем бросать вызов.

Задержавшись возле Циссии, стоявшей чуть впереди брата, я разулась. Каблуки плохо сочетались с боем на даркутах. Наклонившись, принцесса Страсти тут же подняла мои туфли, тем самым показывая, чью сторону принимает. Умно это или опрометчиво, станет ясно лишь после дуэли.

— Я подержу, чтобы не запачкались, госпожа Хату, — улыбнулась Циссия, и в ее изумрудных глазах сверкнуло хорошо уловимое «четвертуй его», намекающее на какой-то личный конфликт.

Едва заметно кивнув, принимая ее пожелание, я вытащила «Сияние» из воздушного кармана, замерев в десяти шагах от Этера. Первый Рыцарь Подземья, седой и белоглазый Мортэм, на правах нейтральной стороны, одним движением очертил дуэльный круг, отгородив нас с Этером от зрителей.

Тишина, повисшая сразу после того, как круг воли Мортэма замкнулся, загудела от напряжения. Наши взгляды с Этером скрестились, совсем как на Арене Пепла и Крови, когда мы поняли, что других противников не осталось. В серых глазах принца зажегся алый огонек предвкушения, сейчас все было по-другому, воля Карателя не сдерживала остроту наших мечей и никакая награда не остановит бой.

У гнева много слабых сторон, и одна из них, конечно же, нетерпеливость. Этер ринулся в атаку, то ли решив устрашить меня напором и свирепым видом, то ли думая, что подобный прием заставит меня дрогнуть. Глупая ошибка — на мраморный пол брызнула кровь Его Высочества.

Спешка — показатель неуважения к противнику в искусстве боя, которому обучал меня Ариман. «Холодная сталь не терпит горячей руки», — говорил мне Меч Карателя, напоминая о том, что правильное дыхание контролирует сердцебиение и позволяет сохранять спокойствие. Потому что рука, что несет смерть, должна быть тверда и управляема.

Длинная царапина, оставленная острием моего даркута на груди принца, послужила ему напоминанием об этом. Я едва ли поменяла свою прежнюю позицию, всего лишь совершив один оборот клинком и уклон, но гнев часто слеп — и это еще одна его слабая сторона. Этер недооценил противника, погрязнув в собственном предубеждении и унижении предыдущего проигрыша.

Наследный принц Гнева зарычал от злости, увеличивая дистанцию. Серые глаза переливались ртутью, казалось, даже его рыжая бородка заострилась, чтобы меня заколоть. Царапина на груди затянулась, не оставив на коже и следа, а сам падший перехватил даркут боком, в чем было уже больше уважения ко мне. Меня восприняли серьезно, а значит, следующая атака не будет столь быстрой и прямой.

— Ну что же вы, Ваше Высочество. Пригласили даму на танец, а сами не танцуете, — хладнокровно бросила я, поведя даркутом в сторону в знак вызова.

Гнев падок на провокацию. Лицо Этера немного покраснело, замах по дуге, звон столкновения, искры, шаг за шагом, поворот, по кругу, вниз и вверх, отклониться и вернуть выпад. Покоем и искусством нужно наслаждаться, и каждый мастер меча знает об этом не понаслышке. Это не эмоция, не желание победить, ранить, убить или выжить. Это данность, широкая река, с чьим течением нельзя бороться, если не хочешь утонуть.

Я любила свой даркут, свое «Сияние», и оно было послушно моей руке не меньше, чем Фатум или Геката. Я любила фехтование, как иные девушки петь или выбирать красивые наряды. Я любила чувствовать эти холод, спокойствие и кристальную ясность сознания, находя в них медитацию, но совсем другую. Окунуться в кахе — значило работу с магией, содержимым сосуда. Упражняться с мечом — значило работу над самим сосудом.

Чем сильнее распалялся Этер, тем большую легкость обретали мои движения. Я выучила скорость и силу его ударов, видела их конечную цель от начала и вскоре разгадала весь узор его возможностей. Мы перемещались по дуэльному кругу, словно тени одного костра по земле: сталкивались, расходились, переплетались и вновь отдалялись. Каждое скрещивание клинков происходило стремительнее предыдущего, ведущая рука уже гудела до плеча, ткань платья некстати облепляла ноги, а волосы плащом развевались от каждого резкого движения, но все это было неважно, пока звенела сталь и летели искры. Выносливость принца превосходила мою ровно на одну смертность, и мне следовало завершить наш танец до того, как даркут покажется моим рукам слишком тяжелым.

Еще одна слабость гнева — он не способен остановиться. Даже когда чувствует подвох. Даже когда видит уже занявшийся пожаром его воли лес. Слабости противника существуют для того, чтобы ими пользоваться и обращать против них. Так я и поступила.

Нарочно открывшись, будто оступившись, я ударила по клинку Этера навершием даркута, отбивая в сторону. Когда Его Высочество, взревев от переполняющей его злости, провел мечом снизу, желая отрубить мне обе ноги по самые колени, я запрыгнула на его клинок, останавливая движение собственным весом и вынуждая удерживать меня на нем, потому как разжать руки значило остаться безоружным.

Я помню, как удивленно расширились его глаза. Изумление на миг выместило клокочущую жажду моей смерти. Он еще только осознавал мою наглость и сумасшествие, а я уже чиркнула острием по его лбу, оставляя достаточно глубокий разрез, из которого незамедлительно хлынула кровь, заливаясь в приоткрывшийся от изумления рот и на густую бороду. Поставив стопу на плечо принца, я перепрыгнула через него, приземляясь на колено.

Этер не был новичком в обращении с даркутом. Собственная греховная суть не позволяла ему застывать надолго, клинок последовал за мной в повороте, целя в голову, я знала это, не оборачиваясь, сосредоточившись на собственном решающем ударе. Отклонившись вправо, я почувствовала мимолетное жжение у виска, самый кончик чужого даркута едва кольнул затылок, в то время как мои руки с силой вонзили меч под углом выше, пронзая тело противника насквозь.

Первыми на мраморный пол упали и раскатились мои гребни и цепочки — Этер разрубил конструкцию, старательно возводимую Таньей. Следом бряцнул даркут, выпавший из руки наследного принца. Я дернула «Сияние» обратно, медленно поднялась на ноги и лишь тогда позволила себе обернуться. Иронично, но, пока я вставала с колен, Этер, напротив, на них оседал. Острие моего даркута пронзило его живот и ушло вверх почти до самого солнечного сплетения.

Смертельное ранение для обычного человека, несколько минут возни и исцеления для падшего. Я провернула даркут в руке, примеряясь к шее принца, учитывая нашу договоренность, когда передо мной, даже быстрее, чем я ожидала, упал на колено Князь Ирадис.

— Прошу, пощадите моего сына, госпожа Хату, — склонил он голову, глядя мне под ноги.

— Дуэль предложил ваш сын, Ваше Первогрешие, стало быть, он осознавал все риски, — напомнила я Князю, а заодно всем присутствующим, что силком на бой Этера не тянула.

— Этер был поспешен в своих действиях, госпожа Хату. Я, Князь Гнева Ирадис, признаю его ошибку и умоляю властительницу Садов времен и победительницу «Триады Терний» сохранить жизнь наследного принца Дома Гнева и моего единственного сына.

И вот просьба сменилась мольбой. С упоминанием титулов. С признанием победы. Могла ли я хотеть чего-то большего?

Коротко выдохнув, я посмотрела на Дана, наконец позволив своим глазам созерцать то, что они желали больше всего. Лицо Карателя было непроницаемо, как и у всей его свиты, и я почтительно склонила голову:

— Я поступлю так, как повелит Владыка.

— Повелитель! — Князь Гнева повернулся на коленях к Дану и уткнулся лбом в пол, а за ним так же распластались все принадлежащие его дому придворные, стража и слуги.

— Не будем портить празднество смертью, Хату, — чуть улыбнулся мне Дан, и я убрала «Сияние», отступив от принца Гнева, натыкаясь на крайне серьезные и даже уважительные взгляды младших Рыцарей. — Ты можешь забрать своего сына и вылечить, Ирадис. Когда его раны затянутся, тебе надлежит дать ему сто терновых плетей. Этой раной он искупил свое обвинение, но не дерзкий тон в адрес моей Хату. Разумеется, отныне твой Дом остается в долгу перед Хату и предоставляет ей право двух просьб, как и Дом Корысти, — Дьявол пронзительно посмотрел на Князя Корысти и его сыновей. — По сто плетей должны получить и Дивий с Сатуром. Поощряя чужую дерзость, разделяйте и наказание за нее.

— Благодарю, повелитель, благодарю, госпожа Хату, — выдохнул Князь Ирадис.

— Благодарю, повелитель, — склонили головы Корысть, и у меня сложилось впечатление, что Князь вот-вот придушит близнецов своими собственными руками за такой конфуз.

— Ваши туфельки, алая госпожа, — передо мной на колено присел Флавит, позволяя обуться, опираясь на его плечо.

Едва с этим было покончено, рядом возник Дан, смерил взглядом согнувшегося в поклоне наследного принца Страсти и подал мне руку. Как только моя ладонь легла в его, зала Гавани ярости исчезла, сменившись привычной обстановкой моей собственной спальни в Садах времен. Фатум, перенесшийся с нами по воле Карателя, довольно плюхнулся на ковер у софы.

— Довольна собой? — вкрадчиво поинтересовался Дан.

Запоздало я ощутила дрожь в ногах, сердце забилось чаще, захотелось присесть и закрыть глаза — последствия схватки с Гневом, все ее возможные исходы, нахлынули волной. Страх смерти и позора опутали ядовитым плющом. Подумать только, приложи Этер чуть больше силы или ума, я могла бы никогда не увидеть этих стен, не говоря о куда более важном. Прикусив кончик языка, не смея показывать слабость в присутствии Карателя, я понадеялась, что внешне не выдаю и намека на эти мысли.

Голос и лицо Дьявола не давали подсказок о его настроении, но цвет глаз был далек от золотого, поэтому я вновь решила рискнуть:

— Только если ты доволен мною.

— Доволен ли я тобой… — медленно проговорил Каратель, меняя причину моей дрожи и слабости касанием пальцев к виску. — Ты защитила свой титул победительницы Триады, — он чуть задел краешек уха, заводя за него упавшую на лицо прядь. — Избежала всех расставленных ловушек и подтвердила союз сразу с двумя греховными Домами. — Подушечки пальцев нежно скользнули по скуле, и я коротко выдохнула, чуть прикрыв глаза от этой прежде незнакомой ласки. — Показала свое бесстрашие и волю истинного огня моего Дома, не нарушив ни одного закона Подземья. — Дан сократил расстояние между нами до несущественного. — Поставила на колени Дом Гнева, я и сам не помню, когда последний раз видел Ирадиса в таком положении, — повелитель усмехнулся, зарываясь рукой в мои волосы. — Я больше, чем просто доволен, моя радость.

— Но? — я безошибочно уловила крохотную льдинку в обожаемом голосе.

— Если ты еще хотя бы раз выйдешь на дуэль до третьей крови со знатью Подземья, я сам тебя накажу, — пообещал Дан, и это прозвучало грозно, несмотря на снопы золотых искр, плавно захватывающих темноту его глаз.

— Я… сияла для тебя сегодня? — мой голос упал до шепота, когда Дан привлек меня к себе за талию.

— Это был блестящий дебют, моя радость. Ты, моя яркая звездочка, сияла так ослепительно, что мне хотелось уничтожить всех, кто еще видел этот свет, — тихо, на ушко, ответил Каратель, и его аромат пламени, ночи и летнего ветра затопил все вокруг, притягивая к своему обладателю.

Я могу перечислить вереницу оправданий, и каждое из них было бы правдой, но простая истина заключалась в том, что я последовала за своим желанием. Самым греховным, дерзким и сокровенным. Тот вечер был пропитан риском, и я не стала изменять своей удаче.

— Неважно, кто еще его видит, — я коротко прижалась губами к горячей шее. — Я всегда сияю только для тебя, мой прекрасный господин, — с каждым словом я пробиралась легкими поцелуями чуть выше, и пламя его рук скользило по моим бедрам, собирая ткань юбки, пока не перекинулось на обнаженную кожу.

Выдохнув что-то среднее между стоном и рыком, Дан резко подтянул меня наверх. Руки обвили его шею, колени сжали бедра, ладонь прильнула к моей щеке, и золото глаз напоминало о сокровищницах всех царств, когда я получила свою самую заветную награду.

Думаю, я не смогу забыть тот миг даже сотни жизней спустя. Нежность, с какой он игрался с моими губами, посасывая то верхнюю, то нижнюю. Осторожность и плавность его языка, приглашающего мой потанцевать. Трепет, с каким я поначалу робко, но с каждым опьяняющим меня касанием всё увереннее, отвечала на поцелуй, умоляя быть моим наставником, моим единственным наставником, и в этом. Пряную дикость и жадность, нахлынувших на нас, когда наши губы встречались снова и снова, словно мы не могли остановиться и позволить друг другу хотя бы один полноценный вздох.

Голова кружилась от жара, тело плавилось в руках моего повелителя, прежде незнакомое, такое непривычное, острое и искрящееся наслаждение разливалось по коже и под ней. Направляемое и полностью управляемое сильными руками и умелым в соблазне и греховных удовольствиях языком, оно поглотило меня с головой. До стонов, дрожи и сдавленного вскрика, предшествовавшего самой сладкой слабости, что я когда-либо испытывала. Сладкой, тягучей и сокровенно влажной.

— Засыпай, моя радость, — губы Дана нежно заскользили по моему лицу. — Ты слишком устала этим вечером для всего остального, что я хотел бы тебе дать. Спи, моя Хату.

Кажется, я хотела возразить. Или же умолять не забирать у меня этого «всего остального». Я была готова на любую уловку или обещание, лишь бы Дан не отстранялся, но воля повелителя позволяла лишь то, чего желал он сам. Мои потяжелевшие веки сомкнулись, и бархатная темнота, полная ярких серебряных и золотых звезд, увлекла прочь от ласки Дьявола.

Когда темнота обратилась черной водой реки Гург, я толком не поняла. Лишь успела осознать, что стою на ее глади, потому что не вижу собственного отражения, как что-то требовательное, сильнее всех щупалец разъяренного обесманта, утянуло меня вниз, погружая с головой.

Странно даже для яви Подземья, для сна это было более, чем обыденно: сквозь реку Гург я упала на озеро собственной магической энергии, оставшись совершенно сухой.

— Приветствую тебя, малышка Гекса, — женский голос, словно сотканный из дуновений всех ветров на свете, разнесся по моему кахе сразу отовсюду, не позволяя понять, где притаилась говорившая.

— Меня зовут Хату, — выпрямилась я.

— Хозяин дал имя своей новой игрушке, — насмешливо поцокал голос. — Но разве имя превращает тряпку с опилками в золото и серебро?

— Остаешься невидимой от страха или стыда? — поинтересовалась я в ответ, вместе с тем стараясь обнаружить проникнувшую в мой сон волей разума.

— Чего же мне стыдиться, малышка Гекса? — глумливо спросила незнакомка.

— Своего зеленого и наверняка поросшего от зависти мхом лица, — спокойно объяснила я.

— Зависти? — ветра в ее голосе рассерженно зашипели, по озеру пошла рябь, иллюзия моего кахе, дрогнув, раскололась, и я выхватила из воздушного кармана «Сияние», на этот раз оказываясь в уже знакомом месте.

Обожженный дочерна песок, серые птицы, заслонившие небо, зеленый свет, пронизывающий все вокруг, и треск отбрасывающего его огня. Невидимого, существующего где-то на границах, но, несомненно, ограждающего это место со всех сторон. Песок взвился столбом, обратился стаей птиц, и, когда они разлетелись, передо мной предстала женщина, облаченная в черные одежды.

Мне бы хотелось думать, что это ткань, но я хорошо понимала, что нет. Черная, переливающаяся и перетекающая, она больше походила на воды Гург, но не была и ими. Кожу женщины облекла сама Бездна, и в ее черноте сверкали то чьи-то хищные глаза, то звериный оскал, то звездные пустоши и черное пламя хаоса. Что до лица женщины, то его закрывал клочок Бездны, превратившийся в маску ото лба до подбородка.

— Знаешь, кто я, Гекса? — промурлыкала женщина.

— Что тебе нужно, Акшасар? — ответила я, коснувшись острием даркута песка. Тот задымился от прикосновения, позволяя сделать вывод, что мне под силу завершить эту беседу.

— То, что мне нужно, я уже беру, малышка Гекса, — протянула Акшасар. — Чем больше смотрю на тебя, тем сильнее убеждаюсь, как сильно он тоскует по мне. Ты никогда не задавалась вопросом, какая твоя нынешняя жизнь у тебя по счету? Были ли у тебя другие жизни, или же ты всего лишь осколок чужой души, выращенный, обточенный и даже в чем-то воссозданный по подобию оригинала? Ты только что напомнила мне о зависти… Но, Гекса, может ли оригинал завидовать своей жалкой копии?

Вместо закономерного вопроса, с моих губ сорвался пораженный вздох, когда маска исчезла с ее лица. Концы черных волос почти коснулись песка, кожа такая бледная, что в этом освещении казалась зеленой, большие темные глаза, блестящие лукавой насмешкой, аккуратный нос и пухлые губы, словно вымазанные соком спелой вишни. Мы были не просто похожи. Мы словно родились у одной матери в одно время.

— Должно быть, это очень неприятно, моя дорогая, — сочувственно прищелкнула языком Акшасар. — Знаешь, что отличает Дьявола от всех падших, малышка? Даже говоря правду, он лжет. У меня так и не получилось этому научиться, — она хохотнула, и птицы заклекотали на разные голоса, словно поддерживая ее веселье. — Что? Ты не веришь, что, смотря на тебя, все они видят и вспоминают меня? Даже твой колдовской огонь — лишь отголосок моего пламени, как сама ты отголосок меня. — Чернота ее одежд на миг сверкнула зеленым пламенем вокруг помоста на Арене Пепла и Крови. — Кто бы мог подумать, что из крохотного осколочка выйдет хоть какой-то толк, но Каратель никогда не умел сдаваться. Я буду милосердной, Гекса, — безумно улыбнулась бывшая Фаворитка. — Если тебе нужны доказательства, спустись в зал реликвий и найди кольцо путей, а вместе с ним и еще кое-что… за щитом. Великая Тьма, видела бы ты себя сейчас… Ох! — она прикрыла рот ладонью, словно сказала какую-то глупость. — Ты же себя сейчас и видишь, точно. Береги себя, мой осколочек, кто-то игрушки ломает, твой же хозяин их сжигает!

Откинув голову, она расхохоталась по-настоящему, и все вокруг превратилось в хаос серых крыльев, черных вихрей песка и зеленых лучей. Задыхаясь, вспотевшая и дрожащая, я села на кровати, крепко сжимая даркут. В ногах лежал совершенно спокойный Фатум, явно не почувствовавший посторонних или мороков. Убрав меч, я откинула одеяло, мельком отметив старания Ароны и Таньи, подготовивших меня ко сну.

Подозвав инферги, я обняла его за шею, зарываясь лицом в шерсть, чтобы удержаться наплаву среди всех мыслей и вопросов после визита Акшасар. Нет, я не сомневалась, что она была настоящей, насколько может быть реальной обезумевшая могущественная ведьма, некогда уничтоженная Карателем в битве у Бездны.

— Давай постараемся подумать, — прошептала я на ухо псу. — Сейчас неважно, как она это сделала, очень может быть, что объяснение в ее словах. Главный вопрос — зачем, правильно? Хочешь узнать чужую выгоду, пойми его цель, — процитировала я Тунриду. — А если хочешь понять цель, убедись, что верно видишь направление. Пойдем, прогуляемся, Фат.

Запахнувшись в халат, я посмотрела в зеркало. Хозяйка резиденции, госпожа Дома Подземья, обязана выглядеть достойно, независимо от наряда, времени, ситуации и переживаний. Пригладив расческой растрепанные волосы, я смотрела на свое отражение до тех пор, пока оно не перестало напоминать запуганного зверька. Что именно пугало, думать пока не хотелось. Рано.

Коридор встретил нас с Фатумом тишиной и внимательными взглядами стражи. Задать очевидный вопрос никто из них не посмел. Кивнув склонившимся передо мной демонам, я держала спину ровно до самого зала реликвий. С прошлого утра, когда я здесь же разглядывала венец терний, успело произойти слишком многое.

Возможно, в те мгновения во мне все еще тлела надежда, что все лишь обычный сон. Надеяться вопреки — свойство смертных. Или я просто отказывалась двигаться по ниточкам размышлений дальше, туда, где ждали настоящие выводы, а с ними и правда. А может быть, я восприняла это как бой и внутренне застыла, со всей собранностью, взращенной Ариманом, ожидая действий противника.

Но кого принять за врага? Неброское с виду серебряное колечко с рунической вязью, на деле способное показать любому смертному его прошлые жизни, а падшему историю его прегрешений от легкого до самого тяжелого? Оно тускло блестело на бархатной подкладке, почти незаметное среди окружавших его корон, жезлов, осколков мечей и других атрибутов, отмечающих свои страницы истории. Блестело и ничем не выдавало, как некогда наказанный Небесами провидец, обреченный видеть истину, в которой другие слышали лишь ложь, проклиная собственный дар и Создателя, взмолился Карателю. Как тонкую полоску серебра, оставшуюся провидцу от убитой жены, он попросил Дана превратить в бесконечную колыбель для его дара и души, больше не желая идти по своему пути, но готовый показывать его любому другому.

Маленькое, тонкое и прохладное — я осторожно натянула его на безымянный палец левой руки, ожидая магического всплеска, ярких картинок перед глазами или стертых новым рождением воспоминаний, но… Кольцо пути никак себя не проявило, от чего стало ощущаться тяжелее мраморной плиты. У меня не было прошлых жизней, иначе оно бы их показало. И я не была падшей, чтобы увидеть фундамент своей греховной сути.

Сердце пропустило удар. Мое мнимое, с таким трудом натянутое вместе с халатом, спокойствие затрещало по швам. Скользнув взглядом по венцу, я повернулась к щиту, который поправляла ранее. Действительно ли кто-то задел его случайно, или же…

Обхватив щит, я сняла его со стены и поставила на пол, не желая гадать и придумывать. Забавно, но щит продолжал нести службу, вот только закрывал собою не воина на поле битвы, а портрет.

С полотна на меня гордо и неприступно смотрела Акшасар. В зеленом платье, в короне из своего колдовского зеленого пламени, с букетом цветов, собрать который можно было только в Садах времен. С букетом, который собрала бы для себя и я. Приняв позу, которую приняла бы и я. С лицом, которое принадлежало мне.

С силой прикусив язык, я вернула щит и кольцо на свои места.

Вот почему я шестнадцать лет провела в резиденции, не видя никого, кроме учителей, слуг и стражи. Вот почему при посещении смертного царства Каратель всегда применял чары невидимости. Вот почему меня так настойчиво учили атаковать и защищаться во всех смыслах этих слов.

Впервые падшие, заставшие восстание Акшасар, увидели меня на Арене, где изумление или крики не могли показаться мне чем-то странным. Там же я продемонстрировала им зеленое пламя, и принц Флавит неспроста просил меня не использовать его этим вечером на балу, точно опасался открытого возмущения знати, к которому я не была готова.

Значит… Дан…

Я яростно потерла лицо, отгоняя норовящие просочиться наружу слезы. Хату нет и никогда не было. Был только осколок его Фаворитки, по которой он тосковал все это время. Жалкая копия. Маленькая иллюзия. Ничтожная неизвестная без прошлого, с расписанным настоящим и придуманным будущим. Стоит отметить, что весьма удачная, раз смогла подняться на все требуемые ступеньки лестницы его замысла, в чем бы тот ни состоял.

Я вернулась в свои покои так же спокойно, как и спустилась в зал реликвий. Фатум тревожно проскулил, когда я съехала спиной по закрывшейся двери комнаты, зажав рот обеими руками. Ложь, ложь, все ложь.

Бесконечность острых, режущих и раздирающих мыслей вихрилась в голове, сотрясая тело в беззвучных рыданиях. Как нелепо и наивно, как… отвратительно уверенно я смела думать, что… что-то значу для него.

Я не была яркой звездой, победительницей, хозяйкой, госпожой. Лишь напоминанием о чем-то истинно для него важном, еще одной реликвией в музее чужой вечности.

Отмахнувшись от Фатума, я, поскальзываясь, почти на четвереньках, достигла двери в комнату медитаций.

Мне нужно было место для крика. Мне нужно было время. Мне нужен был покой.

Моя медитация продлилась три подлунья и два семидневья.