Услуга Дьяволу

Глава 42

Все, в том числе и ложь, служит истине. Тени не гасят солнце.

Франц Кафка

Дьявол взревел.

Так кричит раненный дракон перед тем, как сжечь все вокруг дотла. Так кричит загнанный в угол зверь, сообщая, что терять ему нечего. Когда злости больше, чем страха. Когда последняя атака — все, что осталось. Когда броситься вперед значит выжить или умереть без двойных смыслов.

Падшие, ошарашенные уничтожением Хату, вздрогнули, как один, до конца не веря, что в руках повелителя осталось лишь хрупкое тело. Словно заброшенное жилище, где уже никогда не загорится теплый яркий свет души. Чувствуя надвигающийся ужас и мрак даже по меркам Подземья, свита Карателя упала на песок, утянув за собой Их Высочеств.

Черные крылья Его Третьего Сына раскрылись во всю ширь, и златокрылые, высокомерные глупцы, желавшие посмотреть на страдания Дьявола, потеряли опору, отброшенные прочь. Безжалостно вонзаясь в жар пустыни, ледяной ветер закрутил и вывернул белоснежные крылья, прибивая небесных к земле, будто новорожденных птенцов, выпавших из гнезда.

Воля хозяина Подземья обрушила бурю от горизонта до горизонта. Сотрясая небосвод, по почерневшему небу, один за другим, покатились раскаты грома, пока молнии царапали высь ветвистыми когтями, раздирая полотно на куски.

— ТЫ. ОБЕЩАЛ. МНЕ.

Голос первого падшего прогремел с той мощью и силой, что Ариман не слышал тысячелетия. Если быть точным, с момента Падения, когда небесное воинство пыталось разбить их легионы и помешать воздвигнуть Подземье.

Циссия, всхлипнув, уткнулась носом в шею воина, благодарная, что Меч и Щит Карателя позаботился о ее безопасности и накрыл собой. Среди порожденной гневом и утратой дьявольской бури удержаться на месте у принцессы Страсти, раздавленной смертью своей госпожи, не хватило бы сил.

— ТЫ СКАЗАЛ: «ОДНАЖДЫ, ЗА ВСЕ СВОИ ТРУДЫ И ЖЕРТВУ, ТЫ ПОЛУЧИШЬ НАГРАДУ, СЫН».

— Похоже, сегодня тот день, когда Небеса рухнут, — безрадостно пробормотал Хирн, накрывая собой Иду, в то время как оба кнутами удерживали Флавита и Сурадиса.

— И поделом, — сплюнула песок Тунрида. — Где ее пес?

— Под крылом повелителя, — отозвался охотник.

Обоим первопадшим пришлось зажмуриться, когда град и огненный дождь закрутились смерчем, поднимая песок до небес, и лишь бессмертие и опыт позволяли свите Карателя оставаться на одном месте и удерживать остальных.

— ОНА — МОЯ НАГРАДА, И ТЫ ЕЕ ВЕРНЕШЬ. ИЛИ Я УНИЧТОЖУ ВСЕ, ЧТО ТЕБЕ ДОРОГО, КАК БЫЛА УНИЧТОЖЕНА ОНА. ТВОИ НЕБЕСА, ТВОИ ДЕТИ, ТВОИ СОЗДАНИЯ… Я ОБРАЩУ ИХ В НИЧТО.

Слезы ярости и боли смешивались с дождем на щеках Дьявола, когда он обратил лицо к Его царству, ожидая ответа. Он не общался с Отцом с того самого дня, дня Падения.

В словах Владыки Тьмы и Огня не было бравады и пустой угрозы. Это знала свита, эту правдивость чувствовали златокрылые, тщетно пытавшиеся перенестись, этот надвигающийся конец всего ощущал даже Фатум, тихо скуливший в безжизненную руку хозяйки. Его единственного не коснулась разразившаяся вокруг буря, позволяя скорбеть.

— Неважно, кто хочет забрать тебя у меня, моя радость, — прошептал первый падший, прижавшись губами к холодному лбу девушки. — Итог для всех будет один. — Подняв темные, как дно Бездны, глаза к небу, он велел первый и последний раз: — ВЕРНИ ЕЕ!

Все вокруг заливал свет. Или все вокруг было светом. Он был солнцем, луной и звездами. Сверкающими каплями росы, дождя и растаявшего снега. Мерцанием светлячков, языков костра и колдовских огней. В нем было столь многое, что подходило все, что приходило на ум. Возможно, разум — это все, что от меня осталось. Возможно, не осталось ничего, и мне лишь кажется, что это я. Одно было точно: я — часть этого света.

— Здравствуй, дитя, — донеслось до меня отовсюду, и я поняла, что это говорил сам свет. — Скажи мне, дитя, пронзив мечом одного из моих воинов и тем самым истребив властвовавший над Бездной дух, ты оказала услугу Созиданию или Карателю?

— Карателю, — не задумываясь, ответила я. Или просто подумала, отдав эту мысль свету. Сложно определить то, у чего нет определения. — Что бы он ни выбрал, оно оставило бы его с чувством вины передо мной или Отцом. Моя свобода не заслуживала жертвы Созидания, а он не заслуживал страданий от иных решений… Великий Владыка, — подобрала я наиболее уважительное обращение, запоздало осознав, кто мой собеседник.

— Ты, дитя, редкий экземпляр, исключительный, — голос прозвучал ласково, солнечным лучом по весенней сочной траве и распустившимся цветам, встречающим первых бабочек. — Мне нравятся твои образы и картины, дитя, тебе удается уловить суть среди ложных представлений. Мой голос почему-то часто представляют как слепящее солнце или грохот водопада. Бабочки и лучи весеннего солнца подходят ему больше. Знаешь, почему?

— Созидание — это таинство. Таинство не может быть громким, — искренне ответила я. Создатель рассмеялся, и в этом звуке, как и в его свете, было все: от нежной игры ветра на флейте, до стука дождя по барабанам. — А смех — это музыка, — опередила я следующий вопрос, и Создатель рассмеялся еще громче.

— Пожалуй, я могу понять своего сына, — отметил Великий Владыка. — Хочешь о чем-то спросить?

— Мое предназначение заключалось в том, чтобы покончить с Акшасар?

— Это была лишь одна из тысяч возможностей, — отозвался голос, и в нем прозвучало озорство звонкого ручья с плещущейся рыбой. — Ты могла не принять Сады времен за свой дом и стать моему сыну врагом, могла учиться без старания, очерстветь после первого же покушения, сдаться на «Триаде», не вернуться из медитации… Сотни и сотни вероятностей, дитя, для каждой души, для каждого создания.

— Я сама это выбрала, — поняла я ответ на свой вопрос. — Я выбирала каждый раз то, что считала правильным, и этот путь открыл мне возможность уничтожить Акшасар.

— В замысле творца, рано или поздно, все сходится к задуманному им финалу, дитя. Но как именно это произойдет и чем закончится для них, выбирают сами творения. Теперь ты хочешь о чем-то просить.

— Потребовать, — поправила я, и он снова рассмеялся, позволяя уловить хорошо знакомые мне нотки другого смеха. Самого любимого и нужного.

— Весьма бесстрашно с твоей стороны, маленькая госпожа. Полагаю, неуместно обращаться «дитя» к той, кто смеет требовать что-то у Создателя.

— Я и правда не испытываю страха, Великий Владыка. Даже если твой свет растворит меня в себе, это будет не страшнее того, что уже случилось. Пусть я действовала, думая лишь о Дане, но мой выбор сохранил и твой покой.

— Нельзя было отпускать Танниду с Небес, — хмыкнул Создатель, и я легко поняла, кого он имел ввиду. — Требуй, маленькая госпожа.

— Позволь ему забыть меня и все, что со мной связано, — мое требование прозвучало мольбой.

— Почему не требуешь большего, маленькая госпожа?

— У требований тоже есть границы, Великий Владыка, — признала я.

— Ты очень забавна, маленькая госпожа. Дерзости и учтивости в тебе поровну, — он произнес еще что-то, что я не способна была понять, но звучало это как пение птиц в цветущих садах, и свет поглотил меня.

И Создатель откликнулся. Это не было звуком, скорее нечто обратным. В сердце дьявольского шторма воцарилась благодатная тишина. Та самая, в которой рождается жизнь, и вершится божественная воля.

Чернильные тучи прошила тонкая золотая нить света, падая точно на ту, что Каратель назвал своей яркой звездой. Свет впитался в бледную кожу и осветил ее изнутри, заполнив собой каждый сосуд. Затаив дыхание, Владыка Подземья смотрел, как крохотная частица света в груди его Фаворитки разрастается до целой маленькой Вселенной, восстанавливая то, что было уничтожено.

Тот же свет. Ее свет. Тот же аромат. Стук сердца. Тепло кожи. Но кое-что изменилось.

— Благодарю тебя, Отец, — безмолвно, едва шевеля губами, отдал слова ветру Дьявол.

Золотая нить света и тишина исчезли, буря улеглась, развеявшись, словно мираж, и тогда первый падший услышал звук, отныне считающийся самым главным в его вечности. Ее вздох.

Легкое дыхание его радости целовало его губы, и он припал к его источнику. Пока его яркая звездочка дышит, и ее свет освещает его темноту, этот мир будет жить так, как привык.

В серости сна было тепло и уютно. Ни снов, ни кошмаров, ни воспоминаний. Я отдыхала, но не помнила от чего и почему, все было неважно. Просто здесь и сейчас, где бы и когда бы они не случились, я чувствовала блаженное умиротворение.

Может быть, это и есть смерть? Или же это забвение? Простота бесконечного серого сна, лишенного тревог и стремлений? Но ведь всякий сон — лишь тень яви, значит, я могу проснуться. Ведь могу?

Слуха коснулось мурлыканье огня, букет знакомых ароматов размел серость на клочки, мельница памяти закрутила жернова, перемалывая прошлое и настоящее, пока я не распахнула глаза с отчаянным криком его имени, садясь и хватаясь за сердце, где должна была быть рана от «Сияния».

— Я здесь, Хату, все хорошо, — перехватил мои руки Дан, сразу же заворачивая меня в свое объятье и опрокидывая обратно на кровать. Нашу кровать в наших покоях. Неужели… — Ты дома, моя радость, — голос повелителя огладил бархатом все мое тело, и я набросилась на него с силой разъяренного медведя и лаской теплого летнего ветра.

Мы целовались, и в этом было все. Мое обещание, что я больше никогда и ни за что не покину его. Его утверждение, что выбора у меня нет и лучше даже не пытаться. Наша радость видеть, вдыхать и касаться друг друга. Наша пережитая боль. Наша клятва быть рядом и наши раскаленные, как само первозданное пламя Подземья, чувства, которым не суждено угаснуть никогда. Потому что я принадлежу ему, и он желает меня всю.

— Мой господин, — я целовала его лицо, гладя плечи и спину. — Как…

— Позже, моя Хату, — шепнул Дан, и его руки освободили нас от всех преград между телами.

Ненасытные. Жадные. Сумасшедшие.

Любящие. Нежные. Заботливые.

Страстные. Разрушительные. Неукротимые.

Мы испытывали все это разом, дарили друг другу, наслаждались, рушили и строили заново. Мои стоны сплетались с его, кожа вжималась, сливалась так, что я перестала понимать, где кончаюсь я, и начинается он. Поцелуи и укусы, поглаживания и шлепки, лихорадочный шепот и сдавленные смешки… Мир вокруг терялся на вдохе и находился на выдохе.

— Я так сильно люблю тебя, — тихо призналась я неизвестно в который раз за ночь… или семидневье. Время перестало считаться чем-то значительным.

Я лежала в руках своего прекрасного господина и рассматривала его совершенное лицо, как делала много раз до этого. Мои пальчики путешествовали по крепкой груди Карателя, его ладони хозяйничали на моих округлостях выше и ниже пояса, и мы оставались единым целым, изредка двигая бедрами в особой игре, целью которой было неожиданно доставить удовольствие другому.

— Хату… — Дан нежно втянул мой язычок себе в рот, даря волшебный долгий поцелуй. — Помнишь, я рассказывал, как покинул Небеса, и Отец обещал мне награду?

— Да. Ты ее получил? — догадалась я, широко улыбнувшись. — Что это? О… если мне позволено об этом знать.

— Это ты, моя радость, — рассмеялся в ответ любимый.

— Я? — я приоткрыла рот, пока в голове воедино собирались многие детали. — Но… То есть… Акшасар это имела ввиду, говоря, что нашептала во сне Создателю? Она напомнила ему, что он должен сотворить меня?

— С ее стороны было весьма самонадеянно думать, что кто-либо в трех царствах способен что-либо навязать Создателю, если он сам того не желает, — протянул Дан.

— Он сказал, что я дерзкая и учтивая поровну, — пробормотала я, — и что он тебя понимает.

— О чем ты? — нахмурился Каратель, и я рассказала ему о своей беседе с Создателем в потоке света, которую помнила так, словно она случилась только что.

По мере моего рассказа, Дан все больше улыбался, а на моменте с моим «требованием» и вовсе расхохотался. В ответ повелитель объяснил, что случилось после того, как моя душа сгорела. В отличие от него, мне было не до смеха.

— Что, почему ты плачешь? — обеспокоенно спросил Дан, когда я все же не смогла сдержаться.

— Прости меня, — тихо попросила я. — Я никогда не думала, даже не догадывалась, что значу для тебя так много, и мое отсутствие…

— Это моя вина, Хату, — Дьявол погладил меня по щеке. — Я не показывал твою важность, как следовало, не говорил необходимого, и лишь когда ты… Я понял, о чем говорил Отец. До того мига я никогда не чувствовал такой безысходности, боли и отчаянья. Лишь познав их, я понял, что по-настоящему важно для меня, и как сильно все то, что я испытываю к тебе. Я ведь и правда уничтожил бы все, что Ему дорого, освободил бы Бездну, в конце концов, но не в отместку, нет, — задумчиво протянул повелитель, перебирая мои волосы. — Скорее потому, что мой мир без тебя не заслуживает жизни.

Я не смогла внятно объяснить, почему заливаю его грудь слезами. Просто указала на свою голову, прося посмотреть мысли, потому что не знала, как правильно их донести. Он был прав, говоря, что «люблю» слишком скучное и банальное слово, сам в который раз доверяя свои чувства гораздо доходчивее и глубже. И я не знала, что произойдет, когда мое время все же придет…

— Твое время? — в голосе Дана слышалась улыбка. — Твое время — это вечность рядом со мной, моя радость. Отец сделал тебя бессмертной, Хату, очевидно, подумав о том же. Его создания ему весьма дороги.

Бессмертие? Я бессмертна?

— Но, мой господин… Я не чувствую себя как-то иначе…

Дан расхохотался:

— А как, по-твоему, чувствуют себя бессмертные?

Это развеселило Дьявола еще больше, и я спряталась у него на груди, отказываясь смотреть в глаза.

— Значит, вечность. Рядом с тобой, — медленно осознавала я, пока он смеялся.

— Да, моя радость, — он поцеловал меня в макушку, и внезапно двинул бедрами, вырывая из меня шумный вздох. — Бесконечная череда твоих тайных желаний, смею полагать.

— Мой повелитель весьма догадлив, — тут же поддержала я, и мы поцеловались. — Если правильно помнится, одно мое тайное желание так и не было исполнено…

Перекатившись, оказавшись сверху, Дан раскрыл над нами крылья, наверняка использовав какие-то особенные чары, расширяющие пространство, иначе места на кровати точно не хватило бы. Догадка скользнула по краешку сознания и погасла, пальцы окунулись в черноту шелковых перьев, и мой падший, повелитель и господин предстал во всей красе своей сути.

— Начнем со второй его части, моя Хату, — лукаво поддразнил Дьявол. — Полетаем… позже.

Позже. Все равно когда — моя жизнь больше не ограничена временем, чувства незнанием, а личность сомнениями. Каждый выбор, каждое решение на моем пути вело меня к нему и означало лишь одно.

Я собиралась любить Дана сейчас и до конца времен.

Каратель никогда не пожалеет, что однажды сохранил жизнь еще не успевшей родиться душе, как об этом ни разу не пожалела я.