Услуга Дьяволу

Глава 17

Подобно тому, как бывает иногда милосердие, которое наказывает, так бывает жестокость, которая щадит.

Аврелий Августин

Если бы кто-то поинтересовался, какое место для медитаций — мое любимое, я ответила бы что все, независимо от частоты их посещения. Каждое отвечало своей задаче, но утро все же обладало особым постоянством. Готовиться к новому дню я предпочитала в компании водопада и бурного течения реки, что помогали сконцентрироваться на важном, составить план или одержать победу над мыслями и желаниями, нашептанными сновидениями. Шум воды, ее мощь и стремительный поток, смывали кошмары, остужали фантазии и освежали цели, помогая восстановить контроль и окутать им магическую волю.

Накануне восемнадцатилетия я вновь оказалась по щиколотку в крови в старом доме, среди криков и стонов, глядя в смазанные, искаженные ужасом лица тех, кого почти не помнила, но все же прекрасно знала. В какой-то миг дом обратился Лесом Заблудших, и крики сменил хриплый вой тварей из Бездны, преследующих меня-четырехлетнюю, лишенную всякого оружия и защиты. Проснувшись за несколько служб до рассвета, зная, что больше не усну, я накинула халат и оставила Фатума перед дверью в комнату медитаций.

Больше открывающегося вида впечатляла его реальность. Никакой иллюзии. Шагнув с каменной гряды, я окунула ноги в настоящую ледяную воду горной реки, прогоняя ощущение липкой крови и колючих веток. Постояв так какое-то время, пряча мысли в шуме водопада и глубоко вдыхая утреннюю свежесть, я забралась на булыжник, приступая к работе с кахе.

Озеро энергии в белоснежном пространстве приветственно всколыхнулось, и я опустила руки в его тепло, представляя, как оно растекается вширь, обретает глубину, насыщается дождем моих усилий и относит берег дальше. Сосредоточившись, держа голову свободной, я открыла глаза, лишь почувствовав, что пора начать очередной день в качестве хозяйки резиденции и воспитанницы Карателя.

Однако по ту сторону двери помимо Фатума ждал тот, от кого мое сердце вновь застучало болезненно быстро, пусть и по другой причине.

— Дан?

Окно, прежде закрытое тяжелыми шторами, было распахнуто настежь, впуская в комнату нежные касания летнего ветерка и робкие солнечные лучи, падавшие на кровать и стену гардеробной. А еще на высокую фигуру моего прекрасного господина, позволяя по достоинству оценить костюм цвета сапфира с золотой вышивкой и великолепие черт лица. Солнечные блики словно корона вспыхнули в темных волосах и растворились в золоте глаз.

— Доброе утро, моя радость, — легко усмехнулся Каратель, забавляясь моей растерянностью и изумлением. — Что? Неужели, ты забыла об одном из своих желаний?

Мужчина изящно раскрыл руки, и я, разом поняв, о чем речь, восторженно пискнула, прежде чем влететь в его объятья. Почти всю зиму и весну Дан находился в других резиденциях, появляясь в Садах времен лишь на время наших занятий или несколько коротких дней, в которые решал дела в царстве смертных или Междумирье, так что я почти его не видела. Поэтому традиционный список моих желаний между длительными визитами Карателя, возглавил пункт «провести с Даном День рождения».

— Я не думала, что ты… — я оборвалась прежде, чем сказала бы Владыке Тьмы и Огня, что он чего-то не может. — Из-за всплеска Бездны я думала, что ты не придешь.

— Дни рождения моей радости случаются гораздо реже, чем всплески Бездны, — мягко ответил Дан, ласково зарывшись пальцами в мои волосы. — Подготовься к прогулке в смертном царстве, Хату.

Отстранившись, Каратель улыбнулся моему, должно быть, непередаваемо счастливому выражению лица и покинул покои. Стоило лишь двери за ним затвориться, как я ринулась в гардеробную, волей касания вызывая Танью через шелковый шнур у кровати. Если Дан шел по списку моих желаний, у меня не было никаких сомнений, куда мы отправимся.

Служанка появилась к тому времени, как я остановила свой выбор на сиреневом платье, сшитом для меня душами, служащими в Доме «Паутин и шелка» под надзором и во власти госпожи Рэтир — одной из самых искусных портних во всех трех царствах, соперничать с которой, как я слышала от наставницы Варейн, могла только дама Небес — Флоерта. Встречаться лично с госпожой Рэтир мне не доводилось, все мои мерки отсылали ей из резиденции напрямую, но в каждой сшитой по ним вещи чувствовалась скрупулезность и истинное понимание не только внешнего соответствия владельцу, но и удобства, ожидаемого от изнанки.

— Что скажешь? — покосилась я на служанку. Закончив с прической, Танья отступила на шаг, оставляя меня перед триадой напольных зеркал, позволяющих рассмотреть себя со всех сторон.

Я знала, что Дану нравится, когда мои волосы распущены точно так же, как и видеть меня в платье. Конечно, мой прекрасный господин никогда не утверждал подобного, но, храня в памяти каждый его комплимент, я была уверена в этом. Как иногда говорила Тунрида: «Женственность помогла мне забрать душ куда больше, чем меч и кнут. И сердец тоже, малышка Хату. Угроза опаснее, когда выглядит безобидно, хищная атака незаметна, если прячется под лаской».

Что ж, в нежном сиреневом платье из легкого струящегося шифона я могла бы сойти за принцессу. Застенчивую, как полевой цветок среди благородных сортов, если бы не глубокое декольте и обнаженные плечи, по отношению к которым рукава, берущие начало на уровне лифа, казались насмешкой демоницы. Такой же, как розовый атласный кушак, подчеркивающий талию, и драгоценная подвеска-капля на тонкой цепочке, словно прочерчивающая на коже серебряную тропинку скатывающейся слезы.

— На моей родине говорили, что зеркала не лгут лишь красавицам, — улыбнулась девушка. — С вами зеркала честны, моя госпожа.

Я чувствовала, что в словах Таньи нет лести, как и в похожих комплиментах от Ксены, но все же сомневалась в их правдивости. Особенно после встречи с принцессой Циссией, выглядевшей прекрасно, даже сражаясь в лесных дебрях. Мысленно представив ее рядом с собой, я привычным взором художника увидела лишь контрасты.

Мои прямые угольно-черные волосы доходили до пояса и были гораздо длиннее ее карамельных волнистых. Зеленые глаза Циссии сверкали изумрудами, а мои темные словно поглощали свет. Бледная кожа принцессы казалась молоком в сравнении с моей чуть золотистой от загара, настигавшего меня после работы в саду или прогулки верхом. К счастью, мое тело оставило период острых углов и неверных пропорций, приобретя все нужные изгибы и сочетая мягкость округлостей с жесткостью натренированных мышц, и все же в Циссии было что-то неуловимое, от чего ее миниатюрная фигура казалась складнее и изящнее. Словно я была выточена из камня, а она слеплена из глины.

«Как плавит жар свечу,

Как направляет реку ветер,

Точилу томной страсти по плечу,

Отсечь невинности и робости соцветья».

Я покачала головой, некстати припомнив строки из сонета «Весенней ночи упоенье», цитаты из которого часто использовала знать для откровенных и пикантных предложений.

Возможно ли, что дело было лишь в этом?

Встряхнув головой, отгоняя непрошенные сокровенные мысли, просочившиеся из темной ночи, я отослала Танью и спустилась в холл в сопровождении Фатума. В мои редкие отсутствия инферги, обычно, находился при Хирне, или присматривал за конюшнями, если у него не было другого задания от меня.

Возможно, я собиралась что-то ему поручить, что-то, связанное с кухней, но все размышления развеялись под взглядом Дана, ожидавшего меня у подножия лестницы. Медленный и бархатный, он плавно прошелся от атласных носков туфелек в тон платью вверх, задержался на талии, скользнул к обтягивающему лифу и наготе плеч, пока горящие золотым огнем глаза не встретились с моими. Неосознанно задерживая дыхание все это время, я шумно вздохнула, надеясь, что жар на щеках — вина солнечных лучей, играющих на белоснежном мраморе холла. Но несколько солнц светили на меня прямо сейчас из дьявольских глаз.

— Сказать, что ты выглядишь великолепно, значит, приуменьшить, моя радость, — Дан с улыбкой подал мне руку.

— Комплимент повелителя и есть высшая похвала, — склонила я голову, вкладывая ладонь в его. Пальцы предательски дрожали, но, возможно, повезет, и Дан спишет это на нетерпение в ожидании сюрприза, а не на влияние своего присутствия.

Усмехнувшись, мой прекрасный господин спросил:

— Догадалась, куда мы отправимся?

— Шо-Лэй? — честно выдала я свое единственное предположение.

Вместо ответа Дьявол озорно подмигнул, и в следующий миг Зимний холл резиденции сменился оживленной улицей города Шо-Лэй — сердца стран восточного пояса, некогда бывших единой империей, разбившейся в столкновении с землями севера. Бывшая столица огромной страны, ныне Шо-Лэй осталась центром культуры и кузницей великих мастеров, многие из которых отправлялись служить своими знаниями и талантами в самые знатные и достойные дворы мира.

Именно в Шо-Лэй находилась галерея Шахтори — настоящая сокровищница живописи, насчитывающая более полутысячи редчайших полотен и холстов, принадлежавших кисти величайших художников смертного царства. Само название галереи, что значило в переводе «редкий жемчуг», отражало суть вверенных ее стенам ценностей.

После тишины особняка главная улица Шо-Лэй оглушала какофонией звуков, сочетанием запахов и бесконечным движением. В жарком безветрии города пахло специями и благовониями, нагретой солнцем кожей и терпким ароматным напитком из жареных плодов дикой корфы, считающимся достоянием всего континента. Яркие одежды и громкая речь прохожих, мелодии уличных музыкантов и напевные предложения зазывал, предлагающих воспользоваться услугами мастеров, каменные стены домов с голубыми и синими крышами и круглыми окнами, искусные вывески лавок, чириканье птиц в кронах высоких айлантов, укрывающих улицы города своими тенями…

Несмотря на то, что никто из людей нас, по обыкновению, не видел, магическая воля Дьявола мешала им столкнуться с нами, позволяя мне осматриваться по сторонам, идя под руку с Даном.

— Здесь сегодня какой-то праздник? — поинтересовалась я.

— Да. Твой День рождения, — улыбнулся Каратель, и я хихикнула. — Сегодня первый день Рынка Мастеров.

— Того самого, что упоминается в сказках «Восточных ночей»? — восхищенно переспросила я. — И в легенде о портной, превращавшей ветра в платки?

Я хорошо помнила эту некогда рассказанную мне Даном историю. О юной девушке, умевшей обращать ветра со всех сторон света в прекрасные ткани, передающие их характер и цветом, и узором. Однажды о ее мастерстве узнала жестокая и капризная принцесса и в тот же миг повелела страже доставить швею во дворец. Увидев своими глазами великолепие получавшихся тканей, жадная принцесса приказала мастерице создавать их лишь для нее одной и заточила ту в высокой башне.

В обмен на свою свободу девушка предложила принцессе создать такой наряд, какого никогда и ни у кого не будет. Принцесса согласилась, и мастерица сшила для нее платье из тканей всех ветров, столь прекрасное, что никто не мог отвести от него взгляда. Платье пришлось принцессе впору, долго она рассматривала себя в зеркале, пока не признала его самым красивым на свете. Но когда швея напомнила о своей свободе, принцесса только рассмеялась и сказала, что отныне каждое следующее платье мастерицы для нее должно быть лучше предыдущего.

Тогда мастерица разозлилась и выпустила ветра из платья на свободу, позволив им растерзать принцессу и разлететься с частицами ее плоти, крови и души по всему миру, чтобы та в расплату за свою алчность и презрение к чужому труду никогда не узнала покоя. Покинув дворец, швея позвала на помощь южный ветер и одарила его алыми, оранжевыми и желтыми тканями всех бедняков в городе, показывая, что красивых одежд достойны не те, у кого есть золото и власть, а те, кто умеет честно трудиться.

— Да, — подтвердил Дан, но я и сама это осознала, наконец поняв, что многие жители вокруг одеты в цвета южного ветра и почему так часто попадаются украшения из дерева, кожи и жемчуга — дань другим известным мастерам, о работе которых так же были сложены легенды. — Хочешь посмотреть?

— Конечно! Вот только… — я закусила губу. — Мы успеем посмотреть и Рынок, и Шахтори?

— Разве моя радость не желала провести в моем обществе весь день? — хитро посмотрел на меня Каратель. — Что такое? — тут же нахмурился он в ответ на мое, вероятно, сильно погрустневшее лицо.

— Я чувствую ужасную досаду из-за собственной поспешности, — тяжело вздохнула я. — Следовало просить повелителя о целом семидневье!

Дан рассмеялся, но ничего на это не сказал, лишь указал идти вперед, туда, где, как я догадалась, находилась городская площадь. Смутно я припомнила рынок родной Арпы, и пусть она тоже была столицей, ее торговые ряды не могли сравниться с Рынком Мастеров ни масштабом, ни товарами.

За каждой лавкой, под ярким навесом или разукрашенным деревянным козырьком происходило настоящее представление. Мастера всех видов и мастей демонстрировали свои умения и изделия. Вместе с горожанами мы с Даном ходили от прилавка к прилавку, рассматривая работу их владельцев.

Здесь был мастер железа, что создавал двигающиеся фигурки из самых разных крохотных деталей, и его бронзовая танцовщица и правда кружилась вокруг своей оси, звеня миниатюрными браслетами-монетками на запястьях. Мастер дерева вытачивал из дерева животных, цветы и даже лица настолько быстро и точно, что они казались настоящими. Мастер кухни вместе с подмастерьями готовил на открытом огне выпечку самых разных форм с начинкой по желанию заказчика, и от аромата теста рот наполнился голодной слюной.

Проследив за моим взглядом, Дан всего через мгновение протянул мне длинную теплую трубочку с медом и орехами, обернутую плотной бумагой. Вряд ли кто-то даже заметил ее исчезновение, а вот сверкнувшую на козырьке пекарни руну удачи в качестве оплаты от повелителя я увидела сразу. Мой прекрасный господин всегда расплачивался со смертными, у которых мы что-то брали во время прогулок, таким образом, объясняя, что ворованное должно быть в своей ценности по статусу вора, а все остальное лишь неуважение к самому себе. Говоря о Дьяволе, ценным он считал души, время, власть и силу, передав это понимание и мне.

— Думаю, это не испортит твоего аппетита перед завтраком, — отметил Дьявол, а я внезапно поняла, что и правда не завтракала.

— Не хочешь попробовать? — я протянула пока нетронутую трубочку Карателю, вместе с тем чувствуя, как краска смущения за подобный порыв уже заливает лицо и шею.

Удивление на лице повелителя лишь подтверждало мою дичайшую ошибку, отчего хотелось провалиться сквозь землю. Не то чтобы я не могла сделать этого по-настоящему, для такого моих умений хватало с лихвой, но я не сомневалась, что подобное только усугубит ситуацию.

Пока я изводила себя в мыслях и искала слова извинений, Дан осторожно прикоснулся костяшками пальцев к моей щеке:

— Местный жаркий климат тебе не по нраву?

— Нет-нет, я… Я просто… — Я прикусила щеку изнутри, опасаясь совершить очередную оплошность.

— Хату. Что не так? — мягко спросил Каратель, останавливаясь, и прохожие стали обходить нас с обеих сторон, словно невидимую колонну. Я непонимающе уставилась на него в ответ, сомневаясь, что моя дерзкая выходка так быстро стерлась из его памяти. — Если тебя что-то тревожит, ты всегда можешь поделиться этим со мной.

Вряд ли. Что я могла ответить на это? «Прости, мой господин, меня тревожит само твое присутствие? Меня пугает, что рядом с тобой я перестаю быть той Хату, которую видит во мне привычное окружение? Стоит тебе посмотреть, улыбнуться или дотронуться, как я превращаюсь в сосредоточие неловкости, глупости и рассеянности, словно никогда не встречавшую наставницу Варейн и не имеющую никаких представлений о достойном моего титула поведении?». Конечно, подобное признание было худшим вариантом из возможных.

— Ты будешь ругаться, — выдавила я, сразу же наблюдая, как изящные дуги его бровей поднимаются выше.

— На именинницу в ее день? Что же за грех скрывает от меня госпожа Хату? — Золотые глаза вспыхнули любопытством.

— С моей стороны было вульгарно и бестактно предлагать тебе трубочку, мне стыдно за это поведение, и я даже представить не берусь, что бы подумал о моих манерах любой принадлежащий к знати Подземья, доведись ему это увидеть. Мне жаль, что мои опрометчивые действия могут… опозорить твой Дом.

Пока я говорила, мой взгляд опускался все ниже, избегая взгляда Карателя. Рассматривая рыжеватую исцарапанную плитку площади, я ожидала ответных слов Дана, готовясь принять как должное любое недовольство повелителя. Но он молчал, отчего в полдень жаркого летнего дня я ощутила озноб.

— Это все, что ты успела надумать? — наконец поинтересовался мой прекрасный господин, и в его голосе не слышалось ни гнева, ни насмешки.

Теплые пальцы с осторожной требовательностью потянули меня за подбородок, заставляя поднять голову и встретиться со взглядом напротив. Жидкое золото в них по-прежнему искрилось и переливалось в свете солнца, презирая всякую тень.

— День за днем, год за годом, столетие за столетием, а в моем случае уже и тысячелетие за тысячелетием, я наблюдаю, как все вокруг блюдут поклоны и обращения, плетут паутину слов и стараются на цыпочках обходить мои вопросы в надежде, что я не увижу, не замечу или не захочу пачкаться о смолу их лжи и интриг, — задумчиво проговорил Дан, поглаживая большим пальцем мой подбородок. — Подыгрывать им так же утомительно, как слушать разные вариации одного и того же смысла с момента основания Подземья. Я отвык от того, что кто-то может что-то предложить мне из чистого побуждения, хотя мне стоило ожидать подобного от моей радости, — улыбнулся Каратель, прежде чем перехватить мою руку, всю еще сжимающую трубочку, и, подтянув ее выше, откусить от ее кончика.

Я удивленно смотрела, как он с аппетитом жует сладость, не понимая, стоит ли что-то говорить. Дан всегда был моей слепой зоной, соприкосновение с которой лишало меня всего приобретенного с благодатью Гург и даже данного от рождения. Рядом с Дьяволом все мои знания и ожидания переворачивались с ног на голову, и единственной опорой оставались чувства. По правде, и они больше напоминали поток бурной реки, а не устойчивую почву.

— Искренность не может быть вульгарна, в заботе нет никакого позора, — продолжил Дан. — А важно, моя Хату, то, что подумаю я, а не другие, — повелитель улыбнулся. — Я разрешаю, более того, настаиваю, чтобы в моем обществе, когда мы наедине или все равно что наедине, как сейчас, — он небрежно кивнул в сторону, намекая на снующих вокруг смертных, — ты мыслила и действовала свободно, вне правил этикета и арифметики титулов.

— Тебя все это утомляет, да? — предположила я. — Правила и арифметика.

Дьявол кивнул на трубочку, поблескивающую медом, как и его глаза, и снова предложил мне взять его под руку. Тесто таяло во рту, тонкая ткань рукава не мешала чувствовать шелк его пиджака, мы снова шли между лавками мастеров, и я уже не думала, что Каратель удостоит мой вопрос ответом, когда он заговорил:

— Выполнение каждым членом общества собственных обязанностей, соблюдение им законов царства и его внутренней иерархии неоспоримо важны. Моя обязанность следить за тем, чтобы все неоспоримо важное для Подземья происходило согласно установленным правилам, а их нарушители получали соответствующее их проступку наказание. Для меня это такая же рутинная работа, как для того мастера выбирать кусок мрамора для новой скульптуры, — он кивнул в сторону лавки, где молодой рыжеволосый резчик с острой бородкой и пышными усами демонстрировал покупателям статуэтки и фигурки из белого, черного, розового, зеленого и даже синего мрамора. — Или как для тебя проверять сметы резиденции и отчеты о поставках продовольствия из Домов других моих подданных. Однако эта рутина — неотъемлемая часть власти, а власть в руках глупцов и лентяев слишком быстро превращается в яд и для правителя, и для его народа. Поэтому, моя Хату, правила меня не утомляют, особенно, когда у них появилось столь очаровательное исключение.

Я могла бы признать это честью. Или поблагодарить за доверие, оказанное мне повелителем. Множество вариантов ответа придут ко мне позже ночью, а последние из них догонят к вечеру следующего дня, но в то мгновение я ответила, как он хотел: свободно, не оглядываясь на каноны. Потому что я всегда старалась поступать так, как хотел мой прекрасный господин. Возможно, чувствуя силки судьбы задолго до того, как в них попасться, так я пыталась оправдать один-единственный акт своего неповиновения.

— Что ж, думаю, как твоей радости, мне позволена некоторая исключительность, — серьезно покивала я, отчего Каратель расхохотался, и вряд ли кто-то смог бы меня убедить, что не его заразительный смех в те мгновения повлиял на оживившуюся торговлю вокруг.

— Очень верная мысль, — покивал Дан, отсмеявшись.

До полудня мы обошли весь рынок, в центре которого на широкой площадке работали мастера развлечений. Акробаты и жонглеры, певцы и танцовщицы, музыканты и художники, заклинатели зверей и птиц, глотатели огня и силачи… Я смотрела на каждого, обсуждая с Даном представления и спрашивая повелителя об их умениях — некоторые трюки казались слишком невероятными, чтобы простой смертный был способен на них без магии или мошенничества.

На другой стороне рынка, расположенной за площадкой развлечений, стояли лавки более дорогих искусств и умений. Здесь продавались разноцветные ткани, тонкие, как паутина, и блестящие, как шелк, домашняя утварь из золота и серебра, украшения с драгоценными камнями. Было даже то, чего я совсем не ожидала увидеть: между лавкой с изделиями из жемчуга и аптечными снадобьями стоял шатер ведьмы. Девочка-зазывала предлагала проходящим мимо женщинам и девушкам узнать будущее и купить браслеты, приманивающие любовь.

— Там правда ведьма? — посмотрела я на Карателя. — Настоящая?

Пусть смертное царство лишилось магии, все же некоторые души по-прежнему рождались со способностями к ней и еще при жизни выбирали путь своего служения. Некоторые жрецы, целители и гадатели славили имя Создателя, но были и те, кто отдавал душу Подземью, заключал сделку и трудился на благо Домов царства Карателя.

— Да, — едва взглянул в сторону шатра Дьявол. — Весьма посредственная в сравнении с тем, какой вырастет ее внучка.

В это мгновение взгляд девочки-зазывалы скользнул по нам, остановился и вернулся, отражая искреннее изумление, восхищение и смятение одновременно. Рот малышки удивленно открылся, и она упала на колени, склонив голову и вытянув перед собой руки, напугав нескольких прохожих, тут же поспешивших прочь, словно она была заразной.

— Она видит нас? — выдохнула я, сама понимая, что так и есть.

— Гораздо сильнее своей бабушки, как я и говорил, — кивнул Дан, прежде чем подойти к девочке вплотную. — Поднимись, дитя, я принимаю твое почтение.

Внучка ведьмы медленно встала на ноги и боязливо посмотрела на Карателя, нервно сцепив пальцы в замок на животе. Не думаю, что ей было больше десяти лет, но в глубине ее темных глаз я увидела нечто хорошо мне знакомое. Есть вещи, которые время может обесцветить, есть те, что ему дозволено стереть до слабых очертаний, но попадаются и такие, что позволяют себя лишь обогнуть и оставить за спиной. Их можно увидеть и почувствовать так же ярко, как в первый раз, стоит лишь присмотреться.

Протянув руку, я отвела ее волосы с правой стороны прочь от лица, сразу же замечая синяк на скуле, словно печать, подтверждающая очевидное мне. Я знала этот затравленный взгляд. Знала, как дети прячут свою боль. Знала, каково это, когда страх что-то не сделать или не оказаться вовремя там, где требуется, ползает под кожей. После всех лет в Междумирье, не помня лиц родителей, я все еще знала, что бывает, когда они недовольны.

— Твоя бабушка бьет тебя? — спросила я.

— Только когда я этого заслуживаю, благородная госпожа, — сдавленно ответила маленькая ведьма.

— Как ты понимаешь, что заслужила побои?

— Если я не привожу к бабушке столько посетителей, сколько она назвала, значит, я плохо работаю и виновата, госпожа.

— Сколько же посетителей тебе нужно привести к ней сегодня?

— Пятьдесят до вечера, госпожа.

— А скольких из них она обманет?

— Всех, — не задумываясь, ответила девочка. — Люди приходят не за правдой. Им нужны слова, которые они хотят услышать.

Лишь суровое усердие наставницы Варейн позволило мне сдержаться и не выдать ребенку того гнева, которого заслуживала эта искренняя вера в правильность действий ее бабушки.

— Я бы хотела послушать, что она скажет мне, — улыбнулась я Дану. — Если повелитель позволит мне утолить любопытство… Я никогда не видела настоящей взрослой ведьмы.

— Разве могу я отказать имениннице в ее день? — спросил в ответ Каратель, усмехнувшись.

Девочка поспешно отбежала назад и отдернула для меня плотную темную ткань шатра, открывая взгляду жаркий полумрак, мерцающий огоньками свечей. Шагнув вперед, я не оглянулась, когда занавеска вернулась на место, оставляя меня наедине с седой старухой, сгорбившейся в кресле за столом. К подлокотнику прислонялась узловатая клюка, служившая ведьме не только для ходьбы, но и для наказания внучки, как легко было догадаться.

Щурясь на меня, она ничего не говорила до тех пор, пока я не опустилась в кресло напротив:

— Задай вопрос, тэмата.

Я недоверчиво уставилась на нее, сомневаясь, что она могла просто угадать, назвав меня «звездой». Слишком точное попадание. Слишком уверенный голос. Она чувствовала смысл имени, данного мне Карателем.

— Почему ты назвала меня так?

— Потому что это твоя суть, смысл и предначертание. Предложенное тебе тьмой и огнем и принятое тобою с благодарностью. Ты даришь свет тому, кому никто не осмеливается, — монотонно пробормотала ведьма, и ее глаза закатились, а дыхание стало напоминать мое во время медитаций, призванных избавиться от тягостных раздумий.

— Ты даешь своей внучке непосильные задачи, чтобы был повод ее ударить?

— Я учу свою внучку и продолжу, пока она не усвоит урок. Однажды, совсем скоро, меня не станет. Другим не нужен будет повод. Если боль привычна — она не сдерживает. Если боль часть тебя — она твоя сила. Непосильных задач не бывает. Или делаешь, что просят, или защищаешься. Жестокость учит не замечать ударов и действовать, мягкость сделает ее жертвой для первого встречного, — ведьма посмотрела на меня, протяжно вздохнув.

— Ты не лжешь, — констатировала я, чувствуя в ее словах как истину, так и суровую заботу кнута, наставляющего доходчивее сладости пряника.

— Такие, как я, никогда не лгут таким, как ты. Я умру скоро, но не сегодня. Ты не задала своих вопросов, тэмата.

— Почему били меня? — вопрос вырвался так быстро, словно поспешил соскочить с языка прежде, чем его распознает разум.

— Желали твоей смерти. Ненавидели, что их и в то же время не их, завидовали, что тебя ждет роскошь, а их могила. Любой грех на душе приятнее, чем вина, не один только заслонить ее не может, если появилась.

Старуха снова часто задышала, показывая белки глаз, сухие морщинистые руки застучали по подлокотникам ритм, в каком билось мое сердце. Она ждала еще одного вопроса. Настоящего, осознанного, важного. Того, из-за которого я, сама того не ожидая, оказалась здесь и сейчас.

— Моя смерть будет достойна жизни, проведенной подле него?

— Ты сгоришь, — прошипела старуха, резко притянувшись к столу и впившись пальцами в его край. — Сгоришь, защищая. Сгоришь, жертвуя. Сгоришь, как дозволено лишь звездам, оставляя яркий след во тьме. Ни тебе, тэмата, и не мне решать, какая жизнь какой смерти достойна.

Тогда я не понимала значения ее слов. Сейчас, складывая эти слова в строки, позволяя воспоминаниям жить в них, я думаю, что ответ на тот вопрос близок как никогда, послушно ждет, когда я закончу эту историю и позволю ему переступить порог.