Услуга Дьяволу

Глава 19

Ничего нет горше любовных мук, ничто не сравнится с нетерпением души, снедаемой любовью.

Эрнст Теодор Амадей Гофман, «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер»

Солнце только подумывало направиться к горизонту, когда, покинув аштуру после еще одного бокала освежающей воды с мятой и лимоном и приведения себя в порядок, мы с Даном вернулись на шумные и оживленные улицы Шо-Лэй. Вновь взяв его под руку, я с интересом рассматривала местную архитектуру, узнавая детали, о которых читала, или вещи, чье влияние чувствовалось даже на другом конце света. Например, местные жители верили, что форма круга священна, символизируя небесные светила, дар рождения, заключенного в женском теле, и бесконечность природы. Поэтому, окна домов, ручки дверей, вывески, ограждения и другие приметные мелочи были круглыми.

Мы прошли мимо храма Священных Ликов, где шолэйцы могли обратиться с молитвой к любому из известных им падших или небесных, и я посмотрела на Дана:

— А если без сделки?

— Забрать душу? — приподнял бровь Дан.

— Нет, — улыбнулась я, показывая, что понимаю абсурдность вопроса в таком ключе. — Здесь люди не разделяют Первых на падших и небесных. Ты для них божество тьмы, огня и наказаний. Если не вызывать ритуалом, а прийти в храм и помолиться тебе, ты услышишь?

— Если это будет молитва, напитанная истинной верой и жаждой, услышу, — чуть подумав, ответил Каратель. — Такое случалось несколько раз за последние тысячелетия.

— Всего лишь? — удивленно спросила я, ожидая услышать число, хотя бы близкое к сотне. В смертном царстве миллионы душ, неужели, никто не догадывается вознести к Карателю мысли, а не обещания?

— Редчайшим смертным удается накопить в себе настолько чистую энергию, незамутненную сомнениями. Порой в тех, кто думает, что знает себя, лжи больше, чем в выдумках. — Встретив мой непонимающий взгляд, Дан пояснил: — Люди полны страхов, неуверенности и неопределенности. Многие только думают, что понимают, чего хотят.

— То есть им не хватает душевных сил, воли для того, чтобы молитва была услышана?

— Не забывай об искренности. А вот и то, что ты так хотела увидеть, моя радость.

Я остановилась, и, не окутывай нас магия Дана, кто-то из прохожих наверняка сбил бы меня с ног, пока, затаив дыхание, я рассматривала величественное здание впереди. Галерея Шахтори. Место, где собраны труды величайших творцов смертного царства. Трехэтажная белоснежная башня под голубым куполом крыши, от которой, словно крылья, стремящиеся защитить птенца, с обеих сторон полукругом тянулись галереи, опоясывая сквер с фонтаном в центре. К высоким двустворчатым дверям, будто ковровая дорожка, вел зеленый коридор высоких и пушистых кустарников-марилей, легко переносящих местный климат. Плитка вымощенной аллеи отдаленно напоминала привычные мне тропинки Садов времен, складываясь в желто-бело-голубой узор.

— Она похожа на жемчужину в синеве морей, — поделилась я с Даном, когда мы шагнули в тень аллеи.

— Замысел архитектора ты уловила верно, — кивнул Каратель, очерчивая пальцем круг, охвативший всю территорию галереи.

— Это не сложно. Он пытался отразить название и его смысл, форма башни и пристроек, цвета камня и крыши, к тому же в фонтане вода льется из раскрытых бронзовых ракушек, — перечислила я аргументы в пользу своей догадки, и Дан рассмеялся. — Что?

— Ничего, моя радость, мне приятно видеть твой живой интерес и желание убедить меня даже после того, как я согласился.

— То есть мне стоило… промолчать и оставить загадкой, как я пришла к такому выводу? — не поняла я, не сумев расшифровать все нотки в его интонации. Благодушие и легкая усмешка?

— Ни в коем случае, моя радость. — Двери распахнулись перед нами сами собой, пока Дан смотрел на меня. — Ты и так одна большая загадка в моей вечности.

Нежно погладив костяшками мою щеку, уничтожив этим касанием все, что я собиралась сказать в зародыше, мой прекрасный господин сделал приглашающий жест. Я последовала за ним, слыша собственное сердце громче, чем стук каблуков по мраморному полу.

Первый этаж башни был отдан портретам, скульптурам и трудам известных исторических личностей, многих из которых я узнавала, благодаря прекрасному образованию и настойчивости дотошных наставников. О каждом Дану было что добавить или с усмешкой развеять общеизвестные факты, аргументируя личными наблюдениями. История творилась на глазах Дьявола, а иногда и при его участии. Уверена, никто, кроме меня, не мог похвастать таким экскурсоводом.

— Значит, на самом деле, советник Керпеш — последний фаворит королевы Малесской? — удивленно протянула я, рассматривая портрет белокурого зеленоглазого ученого с тонкими чертами лица. — В истории ее правления он отмечен лишь в качестве советника, предложившего образовательные реформы…

— Не последний, моя радость, а единственный. Королева Малесская взошла на престол в шестнадцать, их представили, когда ему было двадцать. И хотя на тот момент она уже была помолвлена, невинная переписка между ней и Керпешем разгорелась огнем жаркого романа, длившегося всю их жизнь, — рассказывал Каратель, стоя напротив портрета темноволосой королевы, облаченной в серебряные меха и алую парчу. — Это один из немногих примеров, когда монарх смог сохранить узы с другой душой до конца своего земного пути. Керпеш был для нее мудрым наставником, верным другом, проницательным советником и единственным, чью постель она согревала по велению сердца, а не долга.

Я покосилась на Дана и прикусила щеку изнутри, настигнутая вопросом, каким прежде никогда не задавалась. Должно быть, молчание насторожило повелителя, прежде наша беседа не требовала пауз, и он повернулся ко мне.

— Ты сказал, один из немногих примеров… — осторожно начала я, думая, как правильно сформулировать. — На занятиях наставники больше говорили и давали к изучению труды, повествующие о политических достижениях, войнах, формировании, различиях и особенностях народов, а не о… личной жизни правителей. — Бровь Дана изящно приподнялась, на губах проступила лукавая улыбка. — Я знаю, что для монархов смертного царства фаворитизм… в ключе…

— Ты немного покраснела, моя радость, — усмехнулся Дан. — И я чую нотки стыда в твоем цветочном аромате ночных фиалок и спелых лесных ягод. Что же так смутило госпожу Хату?

— Ты уже догадался, что я хотела сказать, и просто смеешься надо мной, — пробормотала я, отводя взгляд. Его ласковый ответный смешок служил лучшим тому подтверждением.

— Смертные монархи, как и высокопоставленные падшие, практикуют фаворитизм двух видов: покровительство чужому уму, силе или таланту или привилегированность, подразумевающую особое… партнерство, — бархатно проговорил Дан, но отчего-то, после каждого его слова, мое сердцебиение учащалось. — Например, император Цугар страстно любил музыку и привечал во дворце лучших музыкантов своего времени, открывая дорогу их таланту и способствуя его развитию золотом казны и высоким одобрением. — Дан указал на портрет крепкого угрюмого мужчины с окровавленным мечом в руке. — Помимо этого, одна из его наложниц — искуснейшая флейтистка и, по совместительству, не менее искусная отравительница, имела при дворе официальный статус фаворитки, подразумевающий в ней не только любовницу императора, но и его доверенное лицо. К слову, наложница Салот сумела разрушить несколько заговоров и предотвратить не одно покушение на императора, прежде чем ее настигла смерть от рук его младшей дочери.

— Что? Почему она убила того, кто защищал ее отца? — изумилась я, не успев обдумать ситуацию как следует.

— Девочке было всего восемь, и она устала смотреть на слезы своей чахнувшей без внимания матери, — пожал плечами Дан. — Маленькая избалованная принцесса велела Салот помочь ей выбрать одеяние для встречи с отцом, и когда та наклонилась к украшениям, вонзила ей в шею кинжал.

Я подошла ближе к портрету императора Цугара, всматриваясь в выражение его лица, в стиснувшую меч руку, в жесткость черт, в темноту, так живо запечатленную художником в его глазах.

— Здесь он уже лишился Салот, верно? — поняла я, не почувствовав, что человек, мрачно смотрящий на нас с холста, способен улыбаться или танцевать. Больше всего он напоминал грубо обтесанный кусок скалы, привыкший держать удар и давить противника.

— И перестал любить музыку, — кивнул Дан. — Та слишком сильно напоминала ему о потере фаворитки и казни дочери.

— Он казнил свою дочь? — вытаращилась я на Карателя, резко отвернувшись от портрета.

— Не могу его в этом винить, — серьезно отметил Дьявол. — Если правитель объявляет что-то или кого-то своим и за лишение себя этого обещает смерть осмелившемуся, исключений не существует. Власть монарха держится на соблюдении каждого его слова, а не на пустых обещаниях и угрозах.

Я вспомнила, как смотрела на наказание Мафарта после того, как он попытался меня убить. Вспомнила слова Фагнес, сказавшей, что я принадлежу Карателю, и что в трех царствах нет того, кто за подобное деяние не расплатился бы перед Даном всем, что ему дорого.

— Как и всегда, я поверю мудрости моего повелителя, — склонила я голову, впервые за весь день со всей остротой осознавая, кем был мой прекрасный господин.

Разумеется, не было и мига, чтобы я забыла о его статусе или возможностях, но наедине со мной Дан редко прибегал к их демонстрации. Со мной, его радостью, благодарной ему за саму жизнь, этого не требовалось. И все же изредка, в рассуждениях, взгляде или простом молчании, вес его могущества и прожитых тысячелетий просачивался наружу, гудел на коже и клонил к земле, выдавая в нем одного из сильнейших бессмертных, властвующих над самой вечностью. Вряд ли Дан замечал за собой подобное; ни людям, ни падшим, ни небесным не дано скрывать свою настоящую суть каждый миг, как цветку не дано прятать свой аромат. Повелевать и карать для моего прекрасного господина было так же естественно, как солнцу светить, а смертным — дышать.

— Думаешь, милосерднее было заточить дочь в темнице или сослать в храм, взяв с нее обет молчания и целомудрия? — улыбнулся Дан, безошибочно услышав то, что я не посмела сказать вслух.

Я задумалась, поднимаясь с ним под руку на следующий этаж, вдоль картин, представляющих собой известные сцены из правления тех, чьи портреты висели внизу. Коронации и низвержения, заключение мирных соглашений и объявления войн, веселье свадебных пиршеств и траур последнего пути. Я задержалась перед полотном с королем Армистосом, лежащим в ладье с горящим факелом на груди среди тихих вод Севера. Белые одежды пропитаны маслом, корону сменил терновый венок, символ великого воина, навек уснувшего в последней битве. Правитель, достойно проживший жизнь и с почтением отправленный своим народом в чертог смерти.

— Казнив дочь, император Цугар проявил милосердие, — поняла я, пробежавшись взглядом от картины к картине. — Десятилетия в заточении тюрьмы или храма, за стенами которых течет жизнь, смерть куда более медленная и мучительная. Что толку дышать, видеть, слышать и чувствовать, если все, что тебя окружает, неизменно?

— Верно, Хату, — одобрительно кивнул Дан. — Подарить кому-то быструю смерть — значит избавить его от страданий или простить. Исключая приступы гнева, разумеется.

Не рискнув спросить, оказывал ли Дан кому-либо подобную честь, я кивнула на безмятежное лицо короля Армистоса:

— Правда, что, попав в царство Небес, он стал одним из небесных?

— Да, — подтвердил Каратель. — Редчайшая душа, достойно встретившая все испытания и лишения своего земного пути. Сила воли и духовный стержень Армистоса обладали истинным праведным светом, позволившим ему шагнуть за грань своего существования и перевоплотиться в высшую материю божественного влияния.

Я склонила голову перед уважением, звучавшим в голосе Дьявола. Перевоплощение души в падшего или небесного — сложнейший процесс, представлявшийся мне почти невозможным из-за количества условий, каким должна была соответствовать душа для подобного перехода. За все Сотворение их вряд ли набралось более сотни, потому как речь шла не о количестве благих или греховных поступков, а о трансформации сути, отражающей основные постулаты Подземья или Небес и ее соответствии разрушительным или созидательным течениям. Все, что мне удалось узнать об этом процессе, казалось сложнее заточения Бездны.

Мы продолжили осмотр галереи, и вскоре новые впечатления и истории Дана выместили мысли об императоре Цугаре и короле Армистосе. Шахтори и правда была настоящей сокровищницей предметов искусства. Здесь был зал, посвященный картинам, отражающим таинства смерти и рождения. Зал, демонстрирующий понимание красоты десятками мастеров, нашедшей свой облик в природе, человеческих чертах и поступках, стихиях и представлениях о других царствах. От морских глубин до небесных сводов, от цветочного дыхания весенних лугов до беспощадных льдистых гор сурового Севера, от эфемерных чувств, читавшихся в цветовой гамме и стиле мазков кисти до их ярких воплощений в действиях или лицах, от страха до надежды, от любви до ненависти…

За один вечер я прошла мимо сотен историй, легко понимая одни, подолгу рассматривая и гадая над другими, восхищаясь их замыслом и величием, узнавая реальные события и окунаясь в чужие грезы. Все это время Дан охотно поддерживал беседу, делясь развязками судеб художников, любопытными фактами об их работах и с интересом спрашивал мое мнение, едва замечал, что какая-то картина привлекла мое особое внимание.

— Это… потрясающе, — восторженно выдохнула я, едва мы вышли из правого крыла Шахтори в окутанный теплой ночью сквер, освещенный сине-зелеными огнями горящих под лампами свечей.

В литературе и истории царства смертных Шо-Лэй часто называли колдовской столицей или волшебницей Востока именно из-за цвета пламени местного освещения. Разумеется, никакого колдовства в нем не было, лишь особый состав воска и обработка фитиля, в которую входила морская соль, но мастера города не делились тайной ее рецепта с чужеземцами.

— Вижу, что твои ноги с этим не согласны, — улыбнулся Дан, хотя я очень старалась не хромать и не выдавать коварство туфель, натерших мне мозоли.

— Пустяки, я слишком беспечно отнеслась к прогулке, — качнула я головой, пытаясь идти ровно.

— Я уже говорил тебе однажды, моя радость…

Я не поняла, как оказалась у него на руках, а в следующий миг пряный воздух Шо-Лэй сменился хорошо знакомой мне обстановкой покоев Дана. Раньше, чем сердце успело среагировать на эти касания, Каратель опустил меня в кресло перед накрытым на двоих ужином за столиком у камина. Огонь в нем, оранжево-красный и бойкий, весело потрескивал над дровишками, указывая на благодушное настроение повелителя.

— Тебе не нужно прятать боль передо мной, — продолжил Каратель, присаживаясь напротив.

Тесные туфли исчезли. Подавив стон облегчения, я покрутила в воздухе стопами, получая задорный смешок Дана, уже нарезающего для меня мясо.

— Но, если я не буду прятать боль перед тобой, останусь ли я твоей радостью? — нахмурилась я. — Разве радость может печалить или тревожить?

— Может, если при этом будет оставаться честной. — В золоте его глаз вспыхнуло отражение пламени в камине.

Опустив взгляд на накрытый стол, я улыбнулась заботе Ксены, отметив свои любимые блюда. Утолив голод в тишине, я откинулась на спинку кресла, жалея, что мой День рождения подходит к концу, и завтра Дан снова покинет резиденцию, отправившись решать сотни дел своего царства.

— К слову о честности… — произнес Каратель, всколыхнув мое ленивое спокойствие, пригревшееся в тепле его покоев и мыслей о прошедшем дне. — Почему утром ты отправилась на медитацию раньше обычного?

Бросив взгляд из-под ресниц, я поняла, что ответ ему уже известен. Эта истина таилась в наклоне его головы, прищуре золотых глаз, небрежном и оттого еще более изящном покачивании бокала с вином и, конечно же, в мягком голосе, похожем на обволакивающий со всех сторон туман.

— Мне приснился кошмар о родителях, — тихо ответила я. — Как те, что часто посещали меня в детстве или когда что-то сильно меня беспокоило. Постой… ты поэтому рассказал о них сегодня? — я выпрямилась в кресле, касаясь босыми пятками пушистого ковра.

— Я рассказал, потому что ты спросила, моя радость, — приподнял Дьявол уголок рта в снисходительной улыбке. — Но ты только что назвала причину, по которой задала этот вопрос спустя все эти годы.

Я кивнула, соглашаясь. Если бы не кошмар и не та девочка-внучка ведьмы… Вряд ли я бы решилась прямо спросить Карателя о сделке на мою душу.

— И я вновь благодарю моего повелителя за ответ, ставший мне защитой от дурных снов, — заговорила я со всей искренностью, на которую была способна. — Я думаю, они отражали мое желание верить в другое и вину, подпитываемую моими ложными представлениями.

— Да будет так, Хату, — повелитель отсалютовал мне бокалом. — А сейчас настало время вручить тебе мой главный подарок.

— Что? Еще один? — вытаращилась я. — Нет, Дан, это…

Я оборвалась, когда в руках Карателя возникли черные ножны с золотым оттиском герба Садов времен. Не может быть… Вскочив с места, я оказалась у подлокотника кресла Дьявола, сгорая от нетерпения и в то же время неверяще разглядывая изящный эфес с гравировкой, сметающей все сомнения. Звезда внутри крыла. Дан дарил мне даркут.

— Ты что-то говорила, моя радость? — насмешливо поинтересовался Дьявол.

— Если мой повелитель что и слышал, то лишь мое бесконечное восхищение его щедростью, — быстро ответила я, и Дан расхохотался.

— Разумеется, Хату, именно это, — Каратель протянул мне меч обеими руками. — Я дарую тебе клинок, выкованный лучшими мастерами в пламени Нижнего Подземья, признавая твое право и готовность отстаивать свое слово, честь и жизнь даркутом. Прими меч Подземья и владей им согласно традициям и законам моего царства.

— Благодарю, принимаю и клянусь защищать даркутом устои, границы и законы Подземья, мой повелитель, — склонилась я, принимая меч.

Я помню, как от предвкушения дрожали пальцы, какой правильной чувствовалась тяжесть клинка в первый раз, как эфес приятно холодил ладонь, как ослепительно, до самого острия, вспыхнул клинок в свете огня. Отступив от Дана, я прокрутила даркут в ладони, как тренировочный меч, наслаждаясь свистом, с каким лезвие рассекало воздух.

— Нравится? — спросил Дан, глядя, как я любуюсь сталью, отражающей мое глуповато-счастливое выражение лица, которое, разумеется, было совершенно недопустимым для госпожи Дома.

— Ты же знаешь, что да, — я восхищенно посмотрела на повелителя и вздрогнула, обнаружив его не в кресле, а в полушаге от себя.

— Уже придумала ему имя?

— Хочу назвать его Сиянием, — поделилась я, выбрав это название едва ли не в тот день, когда Ариман показал мне собственный клинок — Безмолвный, потому что те, кто оказываются на его острие, отправляются в безмолвие.

— Сияние яркой звезды, — медленно, словно пробуя на вкус, проговорил Дьявол, добавив к имени даркута значение моего собственного. — Несомненно, это подходит. В руках мастера меча красота стали ослепляет не меньше красоты звезд в ночном небе. Я раздумывал, стоит ли вручать даркут, ведь, насколько мне известно, госпожа Хату опасна для тварей Бездны даже с луком. Трудно представить, на что она окажется способной теперь, и как скоро Междумирье и Подземье задрожат от страха лишь при мысли о ней.

Я виновато прикусила губу. Глупо было думать, что от Владыки Тьмы и Огня можно скрыть бой с тварью Бездны так близко от его резиденции. Наверняка кто-то из стражи учуял запах на мне, Гекате или Фатуме и доложил. Однако в голосе Дана не слышалось гнева или недовольства, напротив, он забавлялся и поддразнивал меня, значит…

— Если мой повелитель того желает, я приложу все возможные и невозможные усилия, чтобы держать его царство в ужасе, — склонила я голову.

— Оставим это в качестве запасного плана на тот случай, если однажды я сам перестану с этим справляться, — усмехнулся Каратель, и я хихикнула. — Ты не рассказала мне сама, потому что не хотела, чтобы стало известно о сражении с тварью, или о твоей встрече с принцессой Дома Страсти?

— И то, и другое. А еще Ариман и Хирн предлагали мне сопровождение, но я отказалась и не хотела, чтобы из-за этого ты был разочарован… нами, — призналась я.

— Понятно.

— Ты… не сердишься на меня? — осторожно спросила я, желая удостовериться, что не навлекла грозу недовольства, слишком хорошо умевшую скрываться за мягкими облаками и солнечными проблесками его спокойствия.

— Сердиться на госпожу, когда у нее в руках меч? — цокнул языком Дан. — Возможно ли что-то более опрометчивое, моя радость?

Дьявол смотрел на даркут в моих руках, в то время как меня клинок интересовать резко перестал. Радость утренней встречи, восторги этого дня, удивление и счастье от столь значимых подарков… Все смешалось и отхлынуло, как волна, обнажающая до блеска отполированные ею морские сокровища. Я чувствовала, что краснею, знала, что нарушаю в лучшем случае пять норм приличия, а в худшем восемь, но ничего не могла с собой поделать, рассматривая повелителя так пристально и прямо и не находя сил отвести взгляд.

Упрямые отсветы и блики огня, сумевшие разогнать завесу полумрака, танцевали на темных волосах Дьявола, вспыхивали на крошке драгоценных камней, украшавших его пиджак, и вероломно замерцали на золоте его глаз, стоило лишь Дану посмотреть на меня.

— Хату?

Моргнув, я перевела взгляд на меч, аккуратно возвращая его в ножны, надеясь, что стук моего сердца слышен только мне, а не всей резиденции. Непрошенные, опасные, глупые и томительно-сладкие мысли затопили голову, словно мед трубочку с орехами.

Там, на рынке Шо-Лэй, он откусил от моей трубочки. Весь день я держала его под руку, и это было так… правильно. Смеяться, разговаривать, слушать, делиться, спрашивать и идти с моим прекрасным господином в ногу — так безжалостно правильно, что не хватало воздуха на вдох. Правильно, потому что по-другому трудно представить, как Небеса в Подземье, а Подземье на Небесах. Безжалостно, потому что не всегда то, что видится правильным, возможно.

Иногда мне казалось, что я победила эти мысли. Уничтожила вплоть до малейшего намека, и эта вера жила ровно от разлуки до новой встречи с Даном. Но сегодня… Как вышвырнуть прочь надежду, когда повелитель называет меня «большой загадкой» своей вечности, и это звучит приятнее сотни сонетов из Дома Страсти? Как избавиться от чувств, когда ласка его утешающих прикосновений и искренняя забота обволакивают собой душу с самого рождения? Как сохранить покой тела и холод разума, когда он так легко рассказывает о монархах и их фаворитах, и кровь бурлит под кожей, разогретая темными фантазиями? Как не мечтать и не желать большего, когда пальцы ног нервно зарываются в ковер, а стопы не чувствуют боли, потому что от внимания Дана не укрылась и эта абсурдная мелочь, не должная быть понятной такому неуязвимому существу, непреодолимо превосходящему меня во всем?

Прочертив дорожку до кончика носа, слезинка упала на ножны даркута.

— Хату…

Рука Дана шевельнулась, но я была проворнее, прижавшись к его груди и крепко обняв за пояс. Горячие ладони опустились мне на лопатки, касаясь обнаженной кожи. Сглотнув, я сильнее втиснулась лбом в шелк рубашки, ненавидя себя за слабость и все то, во что превращаюсь в присутствии своего прекрасного господина, стоило лишь побыть наедине дольше нескольких служб.

— Не слишком ли много слез для твоего праздничного дня?

Я едва заметно покачала головой, прежде чем пробубнить:

— Мой день, мне и решать.

Дан поцеловал меня в макушку:

— Посмотри на меня.

Я знала, что это плохая идея. Часть меня хотела исчезнуть из его рук и покоев, но гораздо большая стремилась исполнить сказанное. Тяжело вздохнув, предчувствуя крах и пропасть, как птицы — надвигающуюся бурю, я медленно задрала голову, упираясь подбородком чуть выше солнечного сплетения Дьявола.

Огонь плавил золото, серьезный взгляд встретился с моим, извиняющимся и наверняка до тошноты робким. Каратель непонимающе нахмурился моим слезам и приоткрыл рот, но моя дерзость не позволила его вопросу прозвучать.

Привстав на цыпочки, я дотронулась его губ своими, сразу же замерев, не веря, что осмелилась. Его руки напряглись, Дан застыл, как и мое сердце, не рискнувшее отсчитать следующий удар. Его глаза пылали, должно быть, отражаясь в темноте моих, и этот взгляд…

Прежде Дан всегда смотрел на меня с теплотой, интересом, хитрецой и даже лукавством. У меня были тысячи набросков его глаз, передающих самые разные эмоции, но так он не смотрел на меня никогда. Это было что-то раскаленное, густое, тягучее и плавящее, растекающееся по коже ртутью и ласкающее бархатом, оставляющее после себя мурашки и выбивающее из равновесия. Что-то, отчего мне хотелось исследовать изящные линии его скул и подбородка губами, зарыться в манящие волосы пальцами и умолять сделать со мной нечто гораздо более опрометчивое, чем сказанное им ранее.

Наши губы все еще соприкасались, как и взгляды, хватка на моих плечах усилилась, горячие пальцы впились в кожу, когда робко и нежно я скользнула кончиком языка по его нижней губе. Руки Дьявола исчезли с плеч, Дан без какого-либо труда выбрался из моих, словно они были мокрой бумагой, а не натренированной фехтованием сетью мышц, и шагнул назад.

Я медленно осознавала произошедшее, вмиг атакованная самыми разными чувствами, из которых сильнее жалило сожаление. Оно улетучилось, когда я поняла, что произошло на самом деле. Дан отстранился. Мой прекрасный господин… отверг меня.

Я все еще старалась уложить эту острую, ранящую каждый уголок души, мысль, не смея посмотреть на Дана, когда огонь в камине взревел и выбрался наружу пурпурными языками, устремившимися ко мне.

— Нет! — рявкнул Дьявол, заслонив меня собой.

Словно разъяренный пес, огонь вгрызся в правую руку Дана от кисти до плеча, съедая ткань и кожу. Я закричала, пытаясь вырваться вперед, не понимая, что происходит, как огромные черные крылья Карателя раскрылись за его спиной, и сила сотворенного и падшего поглотила комнату, придавив меня к ковру. Это длилось не дольше нескольких мгновений, прежде чем я вновь увидела желтовато-красный огонь в камине, ползающий по древесине и рассыпающийся в искрах, будто в извинениях. Даже в треске дров слышалось что-то похожее на скулеж.

Пораженная, я смотрела, как Дан опускается на колено рядом со мной, и не находила слов. Каратель протягивал ко мне руки, и ни на одной из них не было и следа схватки со взбесившимся огнем. Не то что ожогов, а даже малейшего темного пятнышка на восстановленной ткани пиджака.

— Хату, ты в порядке? — в голосе Дьявола слышалось беспокойство, и я не могла вспомнить, когда в последний раз видела его глаза такими темными.

В порядке ли я? В голове пронеслось множество ответов, большая часть которых означала, что в порядке я буду только в случае немедленного перехода души на следующий цикл, предающий забвению предыдущий. Я собиралась сказать что-то уместное, например, извиниться, подняться, не принимая его руки, и удалиться, но звук, покинувший мой рот, вряд ли мог считаться словом. Скорее всхлип человека, распятого самообманом.

— Хату, — ладонь повелителя почти дотронулась щеки, когда я резко увела голову в сторону, наконец, найдя в себе силы полусесть.

— Не надо, — еле слышно проговорила я. — Мне жаль, мой повелитель. Этого больше не…

Его палец лег мне на губы, запечатывая то, что я собиралась сказать, в то время как в темноте его глаз скользило все больше золотых искорок.

— Когда я чего-то сильно хочу, — вкрадчиво начал Дан, — огонь пытается мне это дать. В отличие от меня, стихия несет в себе исключительную силу и желание, не умеет отступать или сдерживаться, как это сделал я.

Я уставилась на Карателя, про себя повторяя его слова, силясь найти другой смысл помимо того, что уловила сразу, но не находила. Мой прекрасный господин не отказывал мне. Отстраниться оказалось настолько сложным, что отозвался огонь, попытавшись… забрать меня для своего хозяина доступным ему способом.

— Дан… — я прикрыла глаза, когда шелк его крыльев скользнул по лицу, прежде чем исчезнуть.

— Свети мне так всегда, моя радость, — ласково погладил щеку костяшками пальцев Дьявол, и его глаза вновь были цвета расплавленного золота. — А пока сосредоточься на дебюте.

До моего дебюта оставалось два года, и я собиралась провести их в тренировках, занятиях и любой подготовке, выбранной для меня наставниками, чтобы победить в Триаде Терний.

Я больше не хотела дебютировать достойно. Я собиралась сделать это триумфально. Ради всего, что связывало меня с Даном, и того, обещание чего смотрело на меня из глаз Дьявола.

Остановилась бы я тогда, знай, к чему приведет мой дебют? Боюсь, что нет. Словно стихия, подвластная его воле, я никогда не могла удержаться от попытки дать моему прекрасному господину то, чего он желал.

Даже если это желание, в конечном счете, могло ему навредить.