Я тебя сломаю (СИ)

Глава 36

Арина

— Наиль, пора спать. Уже поздно, — Аделина появляется на террасе, где мы запускаем механического робота. Точнее, он с ним играется, а я наблюдаю, размышляя о своем.

— Ну, ма-а-ам, — упирается ребенок. — Еще чуть-чуть.

— Тебе завтра в школу. Давай, — она непреклонна. — Пить молоко и спать. Живо.

— Опять эта школа, — вздыхает тяжко, но все же встает. — И когда уже я вырасту, чтобы больше не ходить туда?

Мы с Аделиной переглядываемся. Маленький еще, наивный. Не подозревает, что во взрослой жизни проблем куда больше.

Наиль подбирает игрушки и уходит вместе с мамой. Я укутываюсь в плед, пряча ладони под теплой тканью и смотрю на ночное небо.

Есть в нем что-то особенное, успокаивающее. Миллионы мерцающих огней, как разбросанные по бархату бриллианты. Яркие. Красивые. Недоступные.

Растираю замерзшие плечи руками, втягиваю носом свежий воздух и прикрываю глаза. Хорошо так… Спокойно.

Моментами ловлю себя на мысли, что это все сон. Красивый, безмятежный мираж, который вот-вот рассеется. Исчезнет, оставив после себя пустоту.

Это пугает. Я успокаиваю себя, что это последствия амнезии, мой мозг рисует проблемы там, где их нет, меня больше никто не обидит, но… Это пресловутое “но” не исчезает. Сидит, как ком в горле. Не дает дышать.

Слышу, как ворота медленно разъезжаются. По стене дома ползет луч света, проходится по крыльцу и растворяется в ночи.

Сердце подпрыгивает в немом ожидании. Мирон…

Бегу вниз по ступеням, предвкушая, как увижу его и пожелаю доброй ночи. Сама. Без помощи телефона. Своим голосом.

Его внедорожник останавливается максимально близко к дому. Задняя дверца распахивается. Пульс частит.

Завороженно, слежу, как из салона появляется сначала нога в черных брюках, идеально чистая обувь. Дверь захлопывается.

И я вижу его.

Красивого, статного. Самого харизматичного мужчину из всех. Моего мужчину…

Песочного цвета пальто как всегда не застегнуто. Под ним черный свитер с высоким горлом. Такой, что позволяет рассмотреть каждый мускул, каждую мышцу на большом спортивном теле.

Идеальный во всем. Как с картинки. Ожившая статуя греческого бога.

Мирон замечает меня и улыбается.

Искренне.

Так легко, что у меня внутри все переворачивается.

Мне хочется протереть глаза и посмотреть снова. Убедиться. Запечатлеть этот момент, как один из тех, что буду хранить в памяти до конца своих дней.

— Олененок, ты чего тут? Холодно же.

Несуразное прозвище звучит из его уст, как самый настоящий комплимент. В груди снова что-то происходит. Улыбаюсь. Щеки алеют от смущения. Мне кажется, он читает все мои мысли.

Мирон подходит ближе. Пальцами цепляет мой подбородок, поднимает. Горячее дыхание паром застывает в миллиметре от губ.

Его глаза, такие яркие и глубокие, смотрят на меня с нежностью и… восхищением? Я не могу точно определить это, но чувствую как кровь приливает к щекам.

— Замерзнешь…

Я отрицательно качаю головой, не в силах произнести ни слова. Его близость лишает меня дара речи, и все, о чем я могу думать, — это его губы, которые находятся так близко, что я чувствую их тепло.

— Арина… — голос мужчины низкий, натянутый, как струна. — Все хорошо? Ты что-то вспомнила?

Напряжение в его тоне становится почти физическим. Мирон смотрит мне в глаза. Тяжело сглатывает.

И я понимаю, что больше нельзя молчать. Киваю.

Его взгляд становится почти стеклянным, но он ничего не говорит. Я делаю глубокий вдох.

— Мир, — начинаю, чувствуя, как сердце трепещет от волнения. — Я… говорю. У меня получилось…

— Олененок, — выдыхает Мирон и умоляюще смотрит на меня. — Как ты меня назвала? Повтори. Повтори еще раз.

— Мир… — произношу еще раз, вкладывая в это слово все свои мысли.

Он замирает. Глаза расширяются, лицо меняется. Напряжение, тревога — все исчезает, оставляя только свет, тепло и счастье. Оно читается в его улыбке. Искрит в глазах. Он резко прижимает меня к себе, отрывает от земли и кружит, уткнувшись лицом мне в волосы.

— Как?! Как это произошло? Почему ты не позвонила? — его голос дрожит от счастья.

— Случайно. Я… я просто вспомнила, что знаю английский. Представляешь? Оказывается, я училась в педагогическом. Даже в конкурсах участвовала.

Он ставит меня на землю, но не отпускает. Его руки нежно касаются моего лица, глаза сияют. Этот огромный грозный мужчина, которого я считала чужим, сейчас трепетно прижимает к себе и радуется, что я говорю. Это ли не сказка?

— А мне почему не позвонила? Я бы приехал.

Накрываю его руки своими. Такие большие… загорелые. Горячие, как огонь.

— Я… я хотела пожелать тебе спокойной ночи, — наконец шепчу я, и мой голос звучит так слабо и неуверенно, что мне становится стыдно за себя.

— Ты даже не представляешь, как много это для меня значит, — шепчет он. Его лоб касается моего. Я чувствую, как он дышит. Каждый его вдох. Каждый выдох. — Я не могу поверить. Ты говоришь… Ты снова говоришь.

— Да, я говорю, — отвечаю с улыбкой, но на этот раз она выходит грустной. — Но я все еще ничего не помню… Иногда, мне кажется, что все это не по-настоящему. Ты, этот дом, твоя семья… Я очень боюсь вас потерять…

С ресниц срывается первая капля. Ползет по щеке. Мирон осторожно смахивает ее подушечкой пальца. Заглядывает мне в глаза.

— Олененок, — выдыхает он, и его голос звучит так мягко и успокаивающе, что я чувствую, как тревога внутри меня немного отступает. — Я знаю, что тебе страшно. Я понимаю. После всего, что ты пережила. После всех моих ошибок… Ты имеешь полное право меня ненавидеть. Я ведь так облажался…

— Нет, — качаю головой. — Не говори так. Я никогда…

— Тшш… Ты ничего не знаешь, Олененок. Не помнишь. Но я очень перед тобой виноват. Очень…

— Но… я не понимаю.

Его слова вызывают во мне волну недоумения. Я смотрю на него, пытаясь понять, что он имеет в виду, но не вижу ничего, кроме боли и чувства вины. Почему?

— Ты ни в чем не виноват, — говорю я, стараясь придать своему голосу уверенность. — Я не знаю, почему ты так себя ведешь, но....

Мирон делает глубокий вдох, словно собираясь с мыслями. Он берет мою руку в свою, и его прикосновение обжигает, но в то же время успокаивает.

— Ты не помнишь, — говорит он, и его голос звучит глухо, словно он произносит что-то очень болезненное. — Ты не помнишь, как я тебя нашел. Как я привез тебя сюда. Ты не помнишь, что я с тобой сделал…

Я хмурю брови, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. Но в моей памяти — лишь пустота.

— Я не понимаю, — мой голос дрожит. — Что ты сделал?

Мирон молчит, глядя на меня с болью в глазах. Я вижу, как он борется с собой, как тяжело ему говорить об этом.

— Я… — начинает он, но тут же замолкает, снова собираясь с силами. — Я не тот герой, которого ты себе представляешь, Олененок. Я соврал тебе. Врал с самого начала.

— Что? Что ты такое говоришь?

Мирон отпускает мою руку и отворачивается, глядя куда-то в темноту.

Его спина кажется высеченной из камня. Руки в карманах. Плечи опущены, словно он вынужден нести на них тяжесть всего мира. А я вместо того, чтобы злиться на него и требовать объяснений, хочу разделить с ним этот груз. Безумие…

— Мир… — осторожно касаюсь его руки.

Он медленно поворачивается. В серебристо-серых глазах пусто. Ни намека на прежний огонь. В руке зажато что-то темное. Маленькое. Похожее на…

— Мы никогда не были помолвлены. Мы не ездили в Париж, и я не делал тебе предложение. Но, — он шагает ко мне и, взяв за руку, вкладывает в мою ладонь бархатную коробочку. — Я хочу это исправить. Ты не обязана отвечать. По крайней мере не сейчас. Просто… подумай, ладно? Не отказывай сразу. Дай мне шанс все исправить. Всего пара дней, потом решишь, что делать.