Я тебя сломаю (СИ)

Глава 44

Мирон

— Ты что-то вспомнила? — выходит напряженно.

Тянусь, чтобы коснуться ее лица. Убрать волосы, но она отшатывается. Дрожит всем телом. В стенку вжимается, пронзая затравленным, пустым взглядом.

— Так это правда…

Глаза закрывает. Замирает. Слезы текут по бледным щекам. Капают. А она жадно воздух втягивает. Судорожно. Грудь вздымается. Тяжело. Рвано. Будто задыхается. И нервная дрожь по телу льётся.

Страх. Ужас. Впитываю каждую из ее эмоций.

Вздрагиваю. Как прикладом по башке получаю. Припечатывает. Намертво.

Беру ее лицо в ладони. Взгляд скользит по дрожащим, искусанным губам. Красивые. Нежные. Мысли путаются. Я срываюсь.

Наклоняюсь и лбом в ее лоб вжимаюсь. Пальцами больших пальцев растираю соленые реки. Горячие. Выдыхаю в лицо:

— Нет. Посмотри на меня. Не отводи взгляд.

Придерживаю за подбородок.

— Смотри на меня. Не отворачивайся.

Беру на руки и несу в комнату. За спиной слышу сдавленные причитания матери. Гости уже разошлись, но тяжесть в груди еще не рассеялась. Сидит гадская заноза. Отравленная. Не отпускает.

Реакцию Арины я считал безошибочно. Отпустил только, чтобы переговорить с Вахой. Оказывается, моя девочка работала у него. Посуду мыла, маленькая. Посуду! Каждую копейку откладывала, чтобы отцу помочь. А я…

Обрываю себя. Возвращаюсь мыслями к главному. Толкаю дверь спальни и усаживаю Арину на кровать. Опускаюсь рядом.

Пальцы ледяные растираю. Согреть хочу. Оживить. Вернуть.

Не реагирует.

Смотрит в пустоту. Губы без конца кусает. Дрожит.

Разворачиваю ее к себе. Плечи ладонями накрываю. Сжимаю. Встряхиваю.

— Что ты вспомнила? — требую или прошу — уже не важно.

Мне просто нужен ответ.

Ее голос.

Что-нибудь…

— Мужчину… — морщится, всхлипывая. — Он позвал меня в отель… Обещал оплатить операцию папе. Он был такой мерзкий… старый… Такой противный… Что, если я согласилась, Мирон? Если он…

— Нет! — перебиваю резко. Из глаз летят молнии. Тело сводит судорогой.

Тяну на себя и впечатываю в грудь. Руками, как тисками, сжимаю. Ближе. Впитать ее хочу. Вобрать без остатка.

— Ничего не было. Твой отец не позволил. Он не дал тебе совершить эту ошибку.

— П-правда? — всем телом вздрагивает и резко веки распахивает.

Надеждой робкой прошибает насквозь. Сердце наизнанку выворачивает.

— Конечно. Он защитил тебя, как и положено отцам.

— Но он погиб… — ее голос срывается, — из-за меня. Если бы он тогда не ушел из больницы…

Я даже думать не хочу, что бы тогда случилось.

— Он ушел из больницы, потому что любил тебя, — говорю я, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности. — Он не хотел, чтобы ты жертвовала собой. Не хотел, чтобы ты страдала. Он просто хотел, чтобы ты была счастлива.

Я чувствую, как ее тело содрогается от рыданий. Прижимаю еще крепче, стараясь оградить от всей боли, от всех страданий.

— Он спас меня… — шепчет она, и ее голос звучит так тихо, словно она боится, что кто-то услышит. — Он спас меня… А я… Я даже не успела сказать ему, как сильно его люблю.

Я молчу. Глажу ее по волосам. Перебираю длинные пряди. Я понимаю, что она чувствует. Сам когда-то пережил потерю близкого человека, и я знаю, как это тяжело.

— Ты можешь сказать ему это сейчас, — говорю я, стараясь придать своему голосу как можно больше теплоты. — Он слышит тебя, Арина. Он всегда будет рядом с тобой.

Она поднимает на меня заплаканные глаза.

— Ты так думаешь? — спрашивает, и я вижу, как в ее глазах появляется искра надежды.

— Я знаю это. Твой отец живет в тебе, Олененок. В твоем сердце. И он всегда будет оберегать тебя.

Она снова прижимается ко мне, и я чувствую, как ее тело постепенно расслабляется. Я глажу ее по волосам, шепчу ей слова утешения. Вдыхаю запах кожи.

Нежный. Чистый…

Снова и снова целую в висок.

Так и сидим, пока она не засыпает у меня на руках. Я осторожно перекладываю ее на подушку и накрываю одеялом. Смотрю на спящее лицо, на ее дрожащие губы, и понимаю, что никогда никому не позволю причинить ей боль!

Вдох. Выдох.

Спокойно, Гараев. Только… спокойно.

Олененок рядом. Со мной.

Никому не отдам…

Никто ее у меня не заберет.

Никогда.

Встаю, чтобы уйти, но она не дает.

Хватает меня за руку.

Смотрю, как поднимается с кровати. Платье переливается под светом уличного освещения. Мягким шелестом опутывает босые ноги. Туфли валяются где-то рядом с кроватью.

— Мир… — сердце пропускает удар. — Оставайся.

Подходит ближе и аккуратно прижимает ладони к моей груди. Смотрит снизу вверх.

Аккуратно касаюсь пальцами изящной шеи. Арина шумно втягивает воздух, и по ее светлой коже рассыпаются мурашки. Она дрожит. Трясется, как осиновый лист. Но не отступает.

Наши глаза встречаются. Она все еще растеряна. Отголоски страха читаются в грустном взгляде. Припухшие от слез веки манят провести по ним губами. Но, несмотря на все это, она жмется ко мне. В черных зрачках таится желание.

— Я не хочу, чтобы ты уходил.

Вот так. Просто.

Ударом под дых.

А я уже дурею. Балдею от нее. Мозг утекает далеко вниз. В башке свистит. Я теряю способность думать.

— Арина…

Ее имя, как знак капитуляции. Готов произносить его вечно. Перекатывать на языке, пробовать на вкус.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать, но снова улавливаю рваный вдох девочки. Торможу.

— Ты боишься меня? — спрашиваю прямо, удерживая маленький подбородок в плену.

Качает головой. Щеки Арины розовеют от смущения.

Она поворачивает голову на бок и целует мою открытую ладонь.

Этот невинный жест убивает. Ноги слабеют. В глазах рябит. Ее вздох отбивает в каждом моем позвонке. До костей берет. Кровь сворачивает.

— Волнуюсь… — с трудом улавливаю смысл.

— Я тоже, — хмыкаю в ответ.

— Тогда не страшно, — улыбаясь, она разворачивается в моих руках, собирает волосы на затылке и поднимает, обнажая спину. — Поможешь?

Молча тяну молнию вниз и в следующую секунду платье тяжелым облаком ползет вниз, обнажая идеальное тело.

Моя богиня…

Такая красивая. Идеальная во всем. И только моя.

Это сводит с ума. Расщепляет рассудок. И мне это в кайф.

Арина медленно поворачивается, и я с тихим рычанием впиваюсь в ее губы, мгновенно задавая ритм. Дикий. Необузданный. Как моя страсть. Как любовь, что разрывает меня на части. Кромсает в кровь.

Сегодня моя ночь. Наша.

Сбрасываю с плеч пиджак и, не разрывая поцелуя, дергаю рубашку в стороны. Так, что пуговицы пулями рассыпаются по комнате. Арина сдавленно ахает и обвивает мою голую шею руками.

Не оставляя нам времени на раздумья, подхватываю любимую на руки и укладываю на кровать. Стягиваю с себя остатки одежды и ложусь рядом. Притягиваю, вновь припадая к губам. Пальцами нахожу застежку кружевного лифа.

Ее кожа — шелк, прохладный и нежный. Я касаюсь ее осторожно, боясь разрушить хрупкость момента, но в то же время яростно желая обладать ею целиком. Всю ее. Без остатка.

Кружево поддается легко, и лиф скользит вниз, обнажая грудь. Она замирает, дыхание становится прерывистым, а взгляд — обжигающим. Я вижу в ее глазах страсть, желание, и такую нежность, что у меня внутри все переворачивается.

Наклоняюсь и оставляю легкий поцелуй на ее ключице. Скольжу вниз, к груди.

Она стонет тихо, призывающе. Это сводит меня с ума. Я беру сосок в рот, нежно прикусывая, и чувствую, как ее тело напрягается от удовольствия.

Отрываюсь и смотрю в глаза.

Темные, влажные, полные желания.

Она тянется ко мне, обнимает за шею и прижимается всем телом.

— Мирон…

Меня прошибает. Током. Насквозь.