Запретная для Севера

31

Еще три года спустя (за 3 года до основных событий)

Серафима

Смотрю на свое отражение в зеркале, продолжая мучить покрасневшие от растирания губы. Я тру их так сильно, что они горят, колют, отдают болью в висках, но по-другому я не могу… Вспоминаю утренний приезд Германа, и тошнота подкатывает к горлу.

Он снова это сделал. После трех лет моих искусных уворотов он снова насильно поцеловал меня.

Мне хочется взять лезвие и исполосовать им свои губы, покусать до крови, изуродовать до такой степени, чтобы ему больше не хотелось этого делать.

— Перестань!

Поздно замечаю в комнате Святу. Она отбивает мою руку, а потом крепко прижимает к своей груди.

— Хватит, Сима, ты же изводишь себя! Когда это закончится? Когда ты перестанешь причинять себе боль?

Она плачет. А у меня нет слез. Я не причиняю себе боль, чтобы перекрыть душевную. Нет. Я хочу стереть с себя его прикосновения, стереть его запах, его присутствие. Я ненавижу себя каждый раз, когда иду у него на поводу и позволяю себя трогать.

Всего неделя. Я готовилась к этому три года, но осталась всего неделя. Скоро все закончится.

— Где Захар? — спрашиваю Святу, но та лишь морщится.

— У двери. Снова пытался со мной поговорить, — с отвращением выдает сестра, а мне хочется стукнуть ее по голове.

Красивый, серьезный и очень добрый мужчина несколько лет видит в своих глазах лишь ее, а она продолжает мечтать об ублюдке, за которого я должна выйти замуж, и в постель которого я даже под страхом смерти не пойду.

— Почему ты так с ним?

Мой голос спокойный, безжизненный. С тех пор как мы переехали в Париж, я изменилась. Ещё четыре года назад я была яркой, эмоциональной, импульсивной, но после смерти мамы и после того, как Герман у всех на глазах объявил нас парой и разрешил мне учиться, я пережила многое: неприятие, осуждение, попытки нападения, так как не все хотели признавать равенство мужчины и женщины в нашем патриархальном обществе мафиозных кланов. Они боялись, что это начало их конца.

И, на удивление, мне нравилось это.

Но после очередной попытки нападения Северин, или как теперь его называют «Север» — самый жестокий из ныне представленных глав клана, отдал приказ отправить меня за границу.

Я виделась с ним лишь однажды. После очередного покушения на мою жизнь. Тогда он на моих глазах задушил своими руками наемника, а потом сломал ему шею… Я до сих пор вижу эту ярость в его глазах. Он ломал ему шею, но смотрел на меня…

Меня стошнило. Я упала на колени, и когда Северин подошел и сказал мне вставить, я задала ему всего один вопрос: «За что?». Его ответ был прост: «Потому что я такой».

Я задала ему ещё один вопрос. Правда ли то, что теперь убийца моей мамы его друг? И он тоже ответил положительно. Большего мне не требовалось. Подняв на руки, он отнес меня в комнату, и после этого я его не видела, но постоянно чувствовала, что он следит за мной. Следит. И ничего не делает.

А я лишь наблюдала за тем, каким чудовищем он становится. Жестоким, безжалостным, несправедливым.

Или он и раньше был таким? Просто я старательно пыталась этого не видеть? Приятнее думать, что второе, потому что если он изменился, то только по одной причине — из-за меня.

В голове всплывают воспоминания того, как он стоял тогда вместе с этим выродком Архаровым. Ничтожеством, которому все сошло с рук. Его отец убил маму, а Северин все равно привел его!

Нет, Серафима. Он и был чудовищем. Чудовищем, которое по какой-то причине к тебе относилось не так, как ко всем остальным…

И даже если он не врал, когда показывал мне свою симпатию, он совершил то, с чем я никогда бы не смирилась. Он предал меня.

В своих мыслях забываю вопрос, что задала Святе, и когда она отвечает, не совсем понимаю, о чем она.

— Потому что не люблю. Захара, — добавляет она.

— Свята, через неделю мы сбежим, — беру ее ладони в свои руки. — Ты должна решить, я не могу больше ждать.

— Я не знаю… — отводит взгляд, как и каждый раз, когда я спрашиваю ее об этом.

— Мы готовились к этому три года, родная. Ты знаешь, с каким трудом я снимала по чуть-чуть денег, чтобы папа ничего не заметил. Как перевозила вещи и документы, договаривалась с людьми о поддельным паспортах. Твой тоже готов.

— Но…

— Я знаю, что ты не давала согласия, но я надеюсь, что ты поедешь со мной.

— Ты обрекаешь меня на пожизненные скитания, Серафима, — голос Святы меняется и становится жестче. — Я не смогу быть без семьи, без папы и…

— И без Германа, — заканчиваю за неё, как бы ужасно ни звучали мои слова. — Ты все еще надеешься, что после моего побега ему отдадут тебя? Серьезно?

— Это будет единственным верным решением, чтобы сохранить мир между семьями, Сима.

Не хочу верить в это, но, черт возьми, почему моя сестра из всех мужчин на этом свете влюбилась в самого мерзкого?

Хотя… наверное, в самого ужасного влюбилась все же я…