Запретная для Севера

38

Герман

Хруст, раздавшийся под моими пальцами, словно отрезвляет. Разжав пальцы, я тычу ими в Святославу.

— Вставай, блядь! — кричу, внутри бурлит агония. — Вставай, сучка! Вставай! — пинаю ее кулаками, но эта падла остается лежать неподвижно.

Тело окатывает дрожью. Голова то и дело дергается вправо, и внутренне мне хочется разораться от того, что я ещё не могу до конца принять, на деле же просто смеюсь.

Смеюсь над ее телом…

— Вставай, вставай, — бубню одно и то же, но эта сука упорно лежит с открытыми стеклянными глазами и не моргает.

Сползаю с кровати, ощущая кровь на своем члене и между ног.

Блядь, блядь, блядь. Тяну с кровати простынь, чтобы оттереться, но вместо этого сам пачкаюсь в этом дерьме.

Смотрю на свои пальцы, и мне кажется, что они липкие, по локоть в крови, они склеились между собой, словно горячая смола, и я тону в ней. С головой. Стены давят, вынуждая спуститься на пол и закрыть руками голову.

В ушах жужжит, словно рой пчел. Я отмахиваясь от них, кричу, кидаю предметы мебели. Слёзы катятся по щекам. Я снова подхожу к ней.

— Вставай! — теперь уже злюсь.

Хватаю ее за руку и дергаю на себя, но она валится на пол словно тряпичная кукла.

Между ее ног кровавое пятно, на шее черные борозды от пальцев…

Она сама себя задушила… Пячусь назад, вырывая светлые волосы.

Она сама… сама задушила. Не я. Не я. Она сама… Отбегаю от нее к углу комнаты и сажусь, сжав колени. Смотрю на неё.

Она валяется на полу, не двигается. Волосы раскинулись веером, и я жду, что она сейчас пошевелится, встанет на четвереньки, заорёт зверем, вцепится в меня зубами — но она не делает этого.

Почему?

— Мертва! — кричу в воздух. — Она не сможет ничего сказать, потому что мертвая!

Смех вырывается бесконтрольно. Мне становится легче, когда я смеюсь. Даже встаю на ноги.

— Молчишь теперь? — толкаю ее ногой. — Вот и молчи, сука! Сколько ты всего сказала мне, а?! — хожу вокруг ее тела, периодически крича на неё. — Ты у меня в глотке как кость от рыбы сидела. Глотать невозможно было. А всего-то надо было, — звон смеха сменяется моим истошным криком. — Тупая тварь! Из-за тебя я стал убийцей!

Она не отвечает мне. Она тихая, покладистая теперь, как сломанная кукла из моего детства, но тогда избавиться от них было легче. Тогда я просто засыпал их землей во дворе. С ней все сложнее.

Бах-бах-бах!

Сердце долбит, как топором по двери. Просит вынуть его оттуда. В ушах струится шум, в глазах пятна, и, кажется — нет, не кажется! — тело вдруг дёргается, ее колено подпрыгивает, как лягушка, которой отрезали голову. Я отползаю по полу, цепляясь пальцами о ковер.

Нет-нет-нет…

Демоны в моей голове начинают вести меня на первый круг Ада.

Я не хотел этого, слышите, не хотел! Она сама!

Они верят мне… Я улыбаюсь им, потому что мне удалось с ними договориться. Они успокаивают меня и говорят, что все пройдет, что мне надо поспать. И я ложусь. Обняв себя за колени, я ложусь и засыпаю.

А когда просыпаюсь, ахуеваю от того, что натворил.

— Свята? — тереблю ее тело, хотя уже понимаю, что она мертва.

Твою блядь мать!

Хватаюсь за голову, которая нещадно трещит по швам.

Когда узнал о приезде Севера и об отказе Серафимы меня провожать, слетел с катух. Выпил все, что давали знакомые, не разбираясь в таблетках.

Это же ебаный пиздец!

Я никогда не убивал человека… Отец называл меня бесхребетным, но это было то, что я не смог бы никогда сделать.

До сегодняшнего дня.

— Сука! — рычу в пустоту, пальцы трясутся от отходняка.

Я подхожу к ней: руки словно чужие, беру ее на руки, но ни жара, ни холода не чувствую. Она серая. Бледная.

Одинокая слеза стекает по лицу.

Я не хотел этого. Твою мать, я бы никогда не хотел этого! Выношу ее в коридор, а после — на террасу последнего этажа.

— Прости меня. Блядь, прости меня…

Стараюсь не смотреть на тело. Не выдерживаю. Нервы на пределе. Но когда избегаю взглядом лицо, то замечаю ее порванное платье и то, что между ее ног.

А потом смотрю на себя. Голого.

Твою мать!

Отвращение к самому себе забивает голову. Побежав с ней до перил, я не думаю. Отпускаю руки, выкидывая ее с пятого этажа, а потом сгибаюсь пополам от жгущей глотку рвоты под звук гребаного хруста костей. Это не она упала. Это я разбился в клочья.

Меня выворачивает наизнанку, кислотой выжигает изнутри.

И когда я снова поднимаюсь и смотрю вниз, мне хочется раздробить себе башку.

Она лежит там поломанная, с разбитой головой и неестественно вывернутыми руками и ногами.

Я смотрю на неё и понимаю, что это сделал я.

Худшее чудовище.

Такое мог сделать только дьявол.

Слёзы льют по щекам, но я не распознаю сейчас ни одной своей эмоции. Я — пустота.

На негнущихся ногах звоню единственному, кому могу сейчас довериться.

— Отец, я убил сестру Серафимы.