Запретная для Севера

59

Отец входит в зал спустя несколько часов после моего звонка. Он предсказуемо напряжен. Я молча киваю ему на стул, подготовленный для него на противоположной части стола.

— К чему пир? — рассматривает разнообразные блюда. — Ты вроде хотел поговорить.

— Сначала поедим, — холодно отрезаю.

Отец смотрит на меня странно, словно нервничает, хотя по его горделивой натуре и не скажешь, садится на предложенный стул, а потом молча отрезает кусок стейка и кладёт в рот.

— Я спрошу сначала у тебя. Ты хочешь мне в чем-то признаться, отец? — решаю дать ему последний шанс, несмотря на то что уже знаю концовку.

— Сев…

— Я задал простой вопрос, — ударяю вилкой по деревянному столу так, что она зубьями проходит внутрь.

Он вздрагивает. Смотрит пристально, вылепляя на своем лице выражение сожаления, которое только сильнее меня злит.

— Кто-то хочет нас разругать, сын. Сейчас, когда Германа нет, и ты единственный, кто у меня остался, нас хотят поссорить.

Я ухмыляюсь.

— Разве между нами есть что-то, что может нас рассорить?

— Конечно же, нет, — отвечает холодно, спокойно. А меня разрывает на части от того, как я хотел бы лично стереть это спокойствие с его лица.

— Поешь, — говорю на выдохе спокойно, вытаскивая воткнутую вилку. — Я выбрал для тебя лучшее вино, попробуй, — тру виски, а потом сам залпом выпиваю бокал.

Видимо, из-за нервного напряжения отец выпивает не один, а целых два бокала.

Я отрезаю небольшой кусочек мяса и кладу на язык, абсолютно не ощущая вкуса, а потом громко кладу вилку на стол.

Отец поднимает на меня взгляд.

— Расскажи, отец, каково это — топтать одного сына ради другого? Каково это — защищать жестокого убийцу, тогда как один из главнейших принципов нашего общества — неприкосновенность женщин и детей?! — я говорю это, смотря прямо в его глаза, и замечаю страх, пробежавший в его радужках.

— Это все клевета. Конечно, когда Герман умер, можно свалить на него что угодно! Подумай о том, кому это выгодно. Ты всего день женат на этой змее, а она уже что-то…

— Закрой свой рот, — мой ледяной голос ставит паузу в его вранье. — Я знаю все, что ты делал, поэтапно. Видел людей, которых ты подкупал, как именно ты выставил меня ебаным идиотом! Я ведь верил тебе так, как не верю никому в этом мире, отец! — я повышаю голос, и, кажется, даже хрусталь начинает дрожать.

Отец пытается сохранять невозмутимость, но я вижу, как его рука дрожит, а потом он нервно кладёт столовые приборы на стол.

— Я сделал все, чтобы защитить семью, — и это всё, что он говорит мне, и я бешусь ещё больше.

— То есть ты смеешь думать, что такой ответ меня устроит? Герман зверски убил девушку!

Я резко подаюсь вперед и, приподняв огромный стол на двенадцать персон, с грохотом опрокидываю его, а потом бешено дышу, не в силах совладать с яростью, бегущей по венам.

Секунда, две, и отец хватается за горло. Я наблюдаю, как тяжелеет его дыхание, как глаза таращит.

— Каково тебе сейчас? Дыхания не хватает? Я хотел, чтобы ты прочувствовал, каково это, — шепчу я холодно. — Когда ты узнаешь, что тебя предал собственный отец.

Он сползает по спинке стула.

Я выхожу из гостиной.

— Пусть он живет, — бросаю стоящим в тени людям. — Вкачайте ему антидот и ставьте под строгий надзор. Пусть лекарство держит его на грани удушья еще пару часов, чтобы запомнил, что он предал не только своего сына, но и главу клана. Когда очнется, отправьте его в рудники Забайкалья — туда, где солнце не показывается неделями, а люди становятся частью чёрного угля. Пускай поработает физически до тех пор, пока я не решу, что с ним можно заканчивать.

Мои люди делают ему укол — раствор с атропином. Он судорожно вдыхает и с бешенством смотрит на меня.

Я выхожу из зала, больше не в силах это терпеть, и сразу же набираю Огнеяру.

— Я больше никому не могу доверить это дело, — прошу друга. — Сегодня отца поселят в доме, а завтра увезут на рудники. Я хочу, чтобы он запомнил это утро. Всех причастных прикажи убить и повесить напротив его панорамного окна. Я хочу, чтобы он понял, насколько милосердным я был, когда дал ему это наказание, ведь единственное достойное для него место — виселица рядом с этими людьми.

— Не переживай, Север. Я лично разберусь с ними.

Я иду по коридору прочь, не чувствуя ног. В груди холод, словно вырвали сердце.

Теперь, когда вся грязь вышла наружу, не легче.

Теперь, когда я во всём разобрался, я должен поговорить с ней. И… если она этого захочет… отпустить.