Запретная для Севера

40

Мир просто исчезает подо мной — как будто земля, по которой я ходила, вдруг оборвалась. Время сбивается, я только успеваю хватать воздух ртом, чтобы кричать. Громко, истошно, до дрожи в глотке, до звенящей трели в голове. Мне хочется вырвать все свои волосы, и я хватаюсь за них, словно они в чем-то виноваты!

Все виноваты!

— Все виноваты! — кричу уже вслух. — Мы все в этом виноваты!

Закашливаюсь. Воздуха вдруг становится слишком мало. Я открываю рот, но не могу вдохнуть.

— Серафима! — слышу издалека голос Захара. — Серафима, дыши! Серафима!

А я не могу дышать. Словно моё горло держат руками и давят! До боли, до хруста!

Я отталкиваю от себя Захара, поднимаюсь, падаю и останавливаю его рукой, чтобы не поднимал! Не помогал!

— Ничего не хочу! Никого не хочу! — еле слышно звучит мой сорванный голос.

Хватаюсь за край стола — и он опрокидывается вместе со мной.

— Серафима, — тянет Захар, все еще стоя на коленях, и я уже не вижу его из-за слез. Мне хочется вцепиться его в ворот и выпытать правду, сказать, чтобы не шутил так, но… я не могу. Потому что она моя близняшка. Потому что чувство боли, которое я весь день испытываю, не фантомно! Я лишилась своей частички, и тело воет!

— Боже! — закрываю свое лицо ладонями, лежа на полу.

Это же Свята… Мы же вдвоем всю жизнь. Всегда вдвоем. Вместе. Мы даже о снах друг другу не говорили, потому что они были одинаковыми.

Моя душа… Мое сердце…

Эта боль разрывает меня изнутри. Словно от меня отрезали половину и оставили заживать с кучей воткнутых ножей.

— Отвези меня к ней! — шепчу Захару, но не получаю реакции.

Поднимаюсь сквозь головокружение и подползаю рядом.

— Отвези, отвези, пожалуйста, — плачу, теребя его рубашку, но когда не вижу от него реакции, поднимаю его голову, замахиваюсь и бью пощечину. — Отвези меня сейчас же! Черт всех дери, я должна увидеть сестру! — не знала, что сорвавшимся голосом можно кричать, но я это сделала. Я просто не могу иначе. Умру, если сейчас же не поеду к ней.

Не верю. Не верю. Не верю. Сейчас мы приедем домой, и белоликое лицо моё сестры встретит меня с укоризной, ведь я так и не сбежала.

К черту побег. Именно в такие моменты понимаешь, что нет ничего важнее твоей семьи. Ничего!

— Я… не знаю, где она. Но ваш отец знает.

Я пребываю в каком-то мороке и даже не понимаю, как мы приезжаем к отцу. Словно призрак, летящий в воздухе, я влетаю в его кабинет вихрем, еще с порога начиная кричать, старательно сдерживая нахлынувшую истерику:

— Где она? Отец, где моя сестра?

Он не отвечает. Смотрит отрешенно сквозь меня.

Я не чувствую своих рук, пока колочу ими по его широкой груди, потом вцепляюсь в его плечи. Он не опускает головы, не смотрит…

— Где моя сестра, отец? — спрашиваю, проглатывая горький ком.

— Ее больше нет, — без тени эмоций в голосе произносит отец, снова вырывая крик боли с моих губ. Ноги не держат, я падаю, но руки отца крепко прижимают к себе.

— Ты должен что-то сделать! Почему ты НИЧЕГО не делаешь?! Где она? Как это произошло?!

Я вырываюсь, кричу что есть сил — это не могла быть она! Она сильная, смелая, всегда меня вытаскивала из любой дряни — не она! Не моя Свята! Кто-то другой! Не она!

— Ее тело нашли возле особняка Германа…

Меня словно простреливает изнутри.

— Это из-за него! — мотаю головой. — Из-за него! — кричу, бью, разрываюсь на части, на молекулы, но это не помогает! Боль не уходит, она лишь размножается с каждой разорванной частичкой моей души.

Отец закрывает глаза и только качает головой.

— Нам всем больно, Сима. Я тоже… — голос отца впервые дрожит, выдавая его состояние. — Она тоже моя дочь.

— Он… он убил ее! Что произошло? Неужели ты не разобрался, черт вас всех дери!

— Не он, — коротко отвечает отец и, когда видит мой яростный взгляд, добавляет: — Я. Это все из-за меня.

Отшатываюсь от него, опираясь о стену, пока отец продолжает:

— Я объявил всем в клане, что это фотографии Святославы были выставлены на показ. И все из-за тебя! Моя дочь пошла к твоему ублюдочному жениху и призналась ему в чувствах, которые он отверг! Она не смогла смириться с позором и… — отец закрывает рот, сдерживая эмоции, когда мои разрывают весь рядом стоящий воздух.

— Она не могла! — вцепляюсь в его грудки. — Ты дочь свою не знаешь, что ли? Это разве в ее характере?!

Отец прикладывает силу и отрывает от себя мои руки.

— Влюбленность и не такое творит с людьми, — произносит отец, словно бы задумавшись. — В этом деле нельзя давать никаких прогнозов.

— Я все равно не верю! Я поеду туда! — разворачиваюсь и уже хочу уйти, как крепкая рука папы задерживается на моем запястье.

— Не смей, — цедит сквозь сжатые зубы. — Хватит позора в нашей семье! Хватит! Да и к тому же сейчас там опасно, никуда ты не поедешь!

— Поеду! — огрызаюсь отцу и тут же получаю громкую пощечину, свалившую меня с ног.

— У меня осталась всего одна дочь, — присев рядом, говорит отец, положив ладонь на мою мокрую щеку. — Только ты, Сима. И я ни за что не подвергну тебя опасности.

Он резко встаёт, и не успеваю я подбежать к двери, как ее тут же замыкают.

— Трус! — кричу, тарабаня в дверь так, что ногти ломаются. — Ты жалкий трус, который не смог сохранить нашу семью! Трус! — сползаю на колени, всхлипывая от внутренней боли.

Несколько часов я беспрерывно кричу и стучу в дверь, но мне не открывают. Слёзы закончились, лишь ощущаются опухшие, словно после укусов пчел, веки и дикая, пульсирующая головная боль.

Пусть болит. Пусть, черт возьми, болит! Потому что кому-то сейчас даже это недоступно.

Моя родная…

Свернувшись в комок возле двери, я закрываю глаза и вспоминаю о маме с сестрой. Мир развалился. Я будто ослепла.

Меня лишили не сестры… Меня лишили воздуха. Меня лишили сердца.