Запретная для Севера

37

Святослава

Ночь липкая и вязкая. Глядя в отражение стекла машины, я вижу страх на своем лице, но вместе с этим и предвкушение. Я смогу. Я наконец признаюсь ему.

Сделаю то, что хотела годами. Я мечтала, чтобы хотя бы раз он посмотрел на меня так, как на сестру, но была словно невидимкой. Прозрачной тканью, сквозь которую он видел лишь образ Серафимы.

Я часто думала о том, что было бы, если вместо сестры его невестой сделали бы меня? Все были бы счастливы: Герман был бы окружен лаской и любовью, сестра была бы свободна, а я получила его… мужчину, от одного присутствия которого дребезжит сердце, выпрыгивая во вселенную. Он не идеальный. Иногда чересчур вспыльчивый, иногда безжалостный, иногда очень даже милый. Но я люблю его любого.

Машина останавливается, и я делаю решительный шаг в неизвестность.

Надеюсь, Серафима сейчас в месте, которое ей нравится. Надеюсь, она счастлива.

Как и Захар…

Я не идиотка. Видела, как он смотрел на меня, но ведь сердцу не прикажешь. Не сможешь приказать любить одного, а другого забыть. Если оно не тарабанит о ребра, если не норовит вырваться, если не разгоняет кровь в венах до уровня аритмии при виде человека, то он просто не твой.

Хороший, да пусть даже идеальный, не твой…

Я люблю Захара как брата и надеюсь, что когда-нибудь он встретит достойную девушку и простит меня.

Поднимаюсь по лестнице почти на ощупь, не зная, как включить свет в коридоре особняка Германа. Охрана сказала, что его предупредили о моем появлении, но почему-то он не встречает меня…

Расстроен, что приехала не Серафима?

Однако я сразу же меняю свое мнение, когда ощущаю, что коридор пахнет табаком, дорогим лосьоном и чем-то кислым, едва заметно сладковатым, а с последнего этажа гремит громкая музыка. Когда дохожу до пятого этажа, встречаю кучу молодежи.

Господи, откуда он нашел их? В другой-то стране?

Протискиваюсь между ними и стучу в комнату Германа. Дверь открывается, и передо мной возникает грудастая брюнетка в короткой юбке и топе.

— Тебе чего? — нагло спрашивает по-русски.

— Где Герман?

Мой голос дрожит, и она только смеётся, услышав это.

— Занят, — нагло встаёт на проходе девица, раздражая меня ещё больше.

На меня это не действует.

— Уйди или пожалеешь, — возвращаю сталь в голос, хотя сжатые в кулаки руки до сих пор дрожат.

— Иди в другое место, ему есть кому сосать сейчас.

Злость одолевает мгновенно. Я хватаю за волосы наглую шалаву и под ее отборный мат толкаю в сторону и прохожу в комнату, хлопнув за собой дверью.

И сразу же чувствую, что в комнате пахнет чем-то резким, нестерпимо мерзким и кислым.

— Гер? — прохожу глубже и только потом замечаю его… Герман лежит на кровати, смотря в потолок, словно совершенно не в адеквате, а между его ног работает девица.

Его голова опускается, лицо упорото-серое, и он, кажется, даже не сразу меня узнаёт.

— Серафима? — сипит, усмехаясь как ненормальный.

Я несколько секунд не могу прийти в себя, ноги меня не слушают:

— Нет, — отвечаю, а сама хочу провалиться сквозь землю.

Герман резко отталкивает девушку, из-за чего та падает на пол, а потом, даже не удосужившись надеть штаны с трусами, подходит ко мне.

— Аа, Святослава, — медленно тянет моё имя, и мне так противно становится.

— Прикройся, ты отвратителен, — смотрю ему прямо в стеклянные глаза. — Ты что, обдолбанный? Вообще поехал головой?

— Пошла нахуй отсюда! — неожиданно орет девушке, скуксившейся возле кровати. — И всем скажи, чтобы съебывали! Если через три минуты вы все будете тут, расстреляю к хуям! Побежала! — рявкает, и в это время у него брызжет слюна изо рта.

Я мотаю головой и делаю шаг назад. Это все неправда. Это не он. Мне снится страшный сон, я просто сплю.

— Куда пошла? — хватает меня за руку он и тянет на себя.

— Пусти! Прекрати! — бью ему пощечину и вижу, как он скалится. — Ты больной. Зачем ты нанюхался? Посмотри на себя!

Он снова смеётся. Словно ненормальный. Словно потерянный. Жуткий. Страшный. Не мой…

— Я ждал тебя, сучка. Я так ждал тебя. Это же ты… Это же ты отправляла мне фотки, да? Твоя сестра никогда бы такого не сделала, — теперь уже черными от злости глазами смотрит на меня.

Я ничего не отвечаю. Он упорот. О чем с ним говорить?

— Ты… из-за тебя отец сегодня чуть не отказался от меня! — его голос срывается на крик. Он хватает меня за плечо, впивается ногтями как клещ. — Ты всё испортила... всё! — он визжит. — Я стал посмешищем из-за тебя! Но я и тебя за собой потащил, — ржет ненормальный.

— Да что произошло?

— Гребаный Северин. Он же поплыл от Серафимы. А я хотел сделать ему больно. Отправил всем фотки, которые она мне кидала, — жутким голосом рассказывает Герман, и я просто не узнаю его. Он не человек, существо… — Отец сказал, что это опозорило и нашу семью, ведь Серафима моя гребаная невеста.

У него начинается истеричный припадочный смех, который позволяет мне вырвать руку. Я подхожу к графину с водой и, замахнувшись, выплескиваю ему на лицо.

— Приди в себя! Посмотри на свое состояние!

— Не спросишь, как мы решили эту проблему? А?

Холодок пробегает по телу, стоит только подумать, что мои интимные фотографии видели все представители клана, однако становится страшно только сейчас…

— Твой отец сказал, что у Серафимы шрам на бедре от детского пореза. И что это твои фото. Твой же отец, — чеканит по одному слову, а я лишь мотаю головой в неверии.

— Нет…

— Да, сучка! Из-за тебя все. Из-за такой тупорылой овцы, как ты! Нахуя ты везде совала свой нос, — он наступает на меня, в то время как я пячусь назад. Становится страшно. У него ужасно пугающее состояние.

— Тебе нужно отоспаться, ты меня пугаешь.

— Это я ещё не пугал тебя, сука! — он резко толкает меня на кровать и садится сверху. К горлу подкатывает озноб, адреналин в крови поднимается до немыслимых высот.

Я начинаю истошно кричать, но он закрывает одной рукой мне рот, а второй перекрывает кислород, сжимая шею. Мне больно. Кажется, он готов сломать мне шею. Царапаю его руки, ощущая, как часть его кожи остается под ногтями. В глазах темнеет, а в ушах шумит.

— Где она? Где моя Серафима? — орет в лицо, брызгая своей слюной, но после этого отпускает горло.

Я кашляю так, словно готова выплюнуть легкие. Мне очень страшно и хочется сбежать, уйти из этого ада, от цепких мерзких рук этого наркомана.

— Ее больше нет, — отвечаю хрипя.

И это становится моей очередной ошибкой.

— Где? Где она? Где она? — шепотками, все сильнее и сильнее сжимая мои запястья, молотит он себе под нос. — Ты… ты помогла ей сбежать?

Теперь я уже не могу сдержаться. Слёзы заливают моё лицо. Я кричу, но он не перестает. Не отпускает меня, сильнее, до синяков, сжимая мои руки.

— Ты не понимаешь! Она все равно не вышла бы за тебя! Смирись! Давай попросим родителей поженить нас, и все закончится! — кричу ему сквозь сопли и слёзы, уже не уверенная в том, что действительно этого хочу.

Его взгляд меняется. Он отпускает меня, садясь всем весом на мой живот и заставляя завыть от боли.

— Что ты сказала? Жениться на тебе? Вместо Серафимы?

— Это было бы лучше, чем разорвать свадьбу из-за того, что Серафима ушла бы к твоему брату!

Он дергается, словно от пощечины. Лицо искажает гримаса, которую я бы и в страшном сне не видела.

— Пожалуйста, — скулю, от его взгляда начиная плакать ещё сильнее. — Пожалуйста, не надо…

— Тшш, — давит мне локтем на горло и шипит в ухо. — Закрой свой ебаный рот и жди, сука. Все получат то, что хотели, — его больной хохот отражается от стен комнаты, заполняя собой мою голову.

Сколько раз я пожалела о том, что приехала к нему? Кажется, миллион.

Когда Герман привстает с меня, тут же кидаюсь в сторону двери, чтобы убежать, но он хватает меня за волосы. Я отбиваюсь ногой, падаю, кричу, но он хватает меня за ногу и, протянув по полу, поднимает и кидает на кровать животом вниз.

— Ублюдок! Не смей! — плачу, захлебываясь от осознания того, что произойдет, и я не в силах этого изменить.

Он давит рукой на мою голову, вдавливая ее в кровать, а другой рукой задирает мое платье и грубо входит.

Мой крик разрывает пространство на множество частей. Кажется, что меня режут изнутри. Он вонзается в меня снова и снова, разрывая на части. Я чувствую, как по ногам течет что-то жидкое. Предполагаю, что кровь…

Сознание туманится от боли, я почти ничего не чувствую, лишь яркие вспышки агонии, в которую раз за разом он меня отправляет.

Прокусив язык, я кричу и считаю секунды до того момента, когда он наконец кончит.

Но когда это случается, он не останавливается. Перевернув меня на спину, он входит в меня снова.

У меня нет сил сопротивляться. Периодически он ещё и душит меня, и я просто не в силах прекратить это мучение.

— Северин, — хриплю от беспомощности, когда он делает очередной глубокий толчок и кончает в меня, — убьет тебя.

Он хватает меня за горло — жестко, без остатка сдержанности. С каждым его сжатием дыхание рвётся. Снова появляются силы, чтобы бороться, но их так мало… Я скребу его запястья, ногти ломаются в кровь. Вместо слов — сиплый, предсмертный шепот:

— Умоляю... отпусти...

Всё мелькает — всполохи его оскаленных, словно у зверя, зубов, его истеричный смех.

Хруст — самый болезненный, громкий и почти осязаемый.

Мне больше не больно.

За миг до финала я смотрю в его глаза: глаза безумца, в которого мне по несчастью случилось влюбиться.

Все стирается. В голове вспыхивают воспоминания о маме, о сестре, о когда-то счастливой жизни. Я больше не вижу его. Я больше не чувствую боли, не ощущаю давления. Я закрываю глаза и улетаю. Туда, где обязательно встречу его.

И отомщу за свою смерть.