Запретная для Севера

51

Север

Я возвращаюсь в свой кабинет с ощущением пустоты в душе. Выпотрошила, вытащила все, что можно было, и ничего не оставила.

На стене, на большом экране, выводится трансляция камер из ее спальни. Я смотрю на неё, не позволяя себе жалости, ни одна мышца на лице не должна дрогнуть.

Но все чаще в голове крутится вопрос, для кого я это наказание сделал? Для неё? Или для себя? Потому что самодисциплина нахуй не работает!

Не могу смотреть, как она стоит, обхватив себя за плечи, ноги дрожат, ступни на холодном паркете. Спина согнута, как у зверя в ловушке, подбородок уткнулся в грудь. Её длинные светлые волосы висят безжизненными локонами на ее груди. Я вижу, как она с трудом делает вдох за вдохом, а потом опирается спиной о стену, едва не теряя равновесие.

В комнате холодно. Я знаю это. Но ей нужно остыть.

Я сжимаю кулаки, затем подхожу к столу и резко отбрасываю подальше пульт — экран гаснет с легким всполохом. Камеры больше не показывают мне её унижение, но ни один клик не поможет мне стереть это из памяти.

Я прижимаю пальцы к вискам, стираю рукой напряжение — нет, не боль, не жгучую обиду. Скорее, ярость на самого себя. Я обещал себе, что она больше не будет моей слабостью. Я смогу это перетерпеть. Нужно лишь время.

Глава закрываются, и только тогда я вспоминаю о том, что несколько дней вообще не спал, не ел. Сажусь в кресло, откинув голову назад, и среди кромешной тишины комнаты различаю звук чьих-то шагов.

— Твой брат, — начинает Влад сразу, не церемонясь, — его похороны завтра. Что будешь делать с девушкой?

Ухмыляюсь. Он не произносит ее имя. Знает, что оно ранит меня куда сильнее, чем нож или пуля.

— А что делать с ней? Она теперь моя жена, — выплевываю почти с отвращением к самому себе.

Открываю ящик и снова достаю фотографии. Зачем? Может, чтобы подпитать свою ярость к ней?

Я уже сам ничего не понимаю…

Раскладываю их перед собой — сколько раз я смотрел на них? Серафима с тем итальянцем. Он держит её за талию, она целует его. Сначала в щеку, потом в чертовы губы. Каждая фотография — как пуля в сердце, я должен был выкинуть их, сжечь, разорвать... но нет — каждый раз возвращаюсь к этой боли, чтобы в очередной раз доказать себе, что Серафима не та, какой я ее полюбил.

Она лживая, сумасшедшая, опасная…

Она моя… Кто?

Вся эта власть, все эти годы борьбы, каждый убитый ради неё человек — всё это растворяется в одном слове — слабость.

Она моя слабость.

Я мог бы убить каждого, кто был рядом с ней. Я мог притащить ее и отменить гребаную свадьбу. Я был в силах сделать ее счастливой рядом с собой. Но поддержал ее право и дал свободу.

Однако у всего есть грань.

— Что чувствуешь, когда видишь это? — кидаю ему фотку, на которой Серафима целует ублюдка.

— Я бы убил его.

— Знаю. Ты как никто другой понимаешь, что я чувствую сейчас. Но твоя женщина не убивала твоего брата.

— Ты и сам понимаешь, что там все нечисто, Север. Если бы она просто хотела избежать свадьбы, то попросила бы тебя об этом. Как и о свободе. Конечно, она могла бояться того, что ты можешь ее не отпустить, но чтобы пойти из-за этого на убийство… Обычно девушки сначала использует все безопасные методы…

— Но вместо этого она собирала, мать твою, армию у меня под носом.

— Ты говоришь это с уважением, — ухмыляется парень.

— Мне сейчас только твоих шуток не хватает, Влад. Ты сам-то когда домой возвращаешься? Или понравилось у меня?

— Отцу становится хуже с каждым днем. Скорее всего, на следующей неделе я вернусь на юг, — устало отвечает он.

Его отношения с отцом даже хуже, чем у меня, и при этом всём замешаны ещё дела сердечные. Удивительно, как таких, как я, как Влад, как Радмир, ломает одно лишь имя. Женское. Для каждого свое.

— Ты уже давно перестал быть тем, кому я мог бы указать путь. Твой гнев оправдан, поступки импульсивны ввиду возраста. Ты прошел большую школу жизни здесь. Через боль, через покорность, через попытки убедить меня в своем мнении. Сейчас ты свободен, Влад. Я доверяю юг в твои руки. А ты обещал мне руководствоваться в первую очередь справедливостью, а не злостью.

Влад кивает и выходит, перед выходом напомнив мне про похороны брата, и это заставляет меня в очередной раз вернуться на пару часов назад.

Момент, который изменил всё — ее изможденный взгляд, прыжок, блеск лезвия и кровь моего брата на ее руках.

Она застала меня впервые в жизни врасплох. Я просто стоял и смотрел на то, как убивают моего брата, потому что единственное, что я мог сделать с этими людьми — вырвать им позвонки с корнем, но это ведь была она!

Граненый стакан, что был в руке, разлетается об стену, а я давлю пальцами на воспаленные виски.

Я стоял и не мог ничего сделать! Даже в такой ситуации я, черт возьми, думал о том, чтобы ей никто не сделал больно! Вместо того чтобы помочь брату, я сдерживал свою охрану!

Это диагноз, блядь. Это болезнь.

Даже смерть брата не смогла вылечить моё личное проклятие. Я не смог бы ее убить, даже если бы она приложила нож к моему горлу. Не смог бы…

Я по-своему любил брата. Но и ее, черт возьми, я тоже… люблю.

Я говорю себе, что мог бы все остановить. «Один выстрел в лоб этой девушки, и твой брат остался бы жив». Но я не смог…

Скоро и Дамир узнает об этой слабости. И хотя единственным моим условием, перед тем как он объявит меня своим преемником, было абсолютное невмешательство в мою семью, я опасаюсь.

Дамир видел, к чему приводит его вмешательство, когда дело касается сердца, на примере Радмира и Бесланы.

Отчасти из-за отношения Дамира к женщинам я и хотел, чтобы Серафима держалась подальше от этого мира, но она не захотела. Теперь поздно. И единственное, что до сих пор меня гложет — Ее. Чертовы. Мотивы.

Набираю номер Огнеяра:

— Приведи в чувство этого уебка, если он ещё не сдох, — говорю тихо, но жестко. — Захар вроде.

— Сделаю, — без единого вопроса выполняет просьбу друг.