Запретная для Севера

33

Неделю спустя

Сидя на кровати, нервно сжимаю и разжимаю руки. Внутри колотит от непередаваемого ощущения адреналина, страха и надежды.

— Ты нервничаешь? — спрашивает Захар, сев рядом.

— Ожидание томительно, я не знаю, куда себя деть, пока этот чертов ублюдок сядет в свой гребаный самолет.

— С каких пор ты начала ругаться? — усмехается мужчина, но мне далеко не до смеха. Я думаю лишь об одном — о побеге, о котором грезила все эти три года. Хочется вырваться из этой жизни, полной мрака, обмана, крови и лжи.

— Все готово? Захар, я не переживу, если мы не сможем сбежать, и мне придётся выйти за него…

Смотрю на телохранителя с надеждой, и он не подводит. Обнимая мое лицо ладонями, прислоняется головой о мой лоб. С иным человеком я бы напрягалась, отстранилась, но с ним… нет.

— Я сделаю все, чтобы вытащить тебя отсюда, — он обнимает меня, давая ощущение спокойствия.

Как жаль, что длится оно всего секунду.

Грохот силой ударившей о стену двери звенит в моих ушах, отдавая в голову. Мы с Захаром отскакиваем друг от друга и с ужасом смотрим на папу.

— Пап, нет, все… — оглушительный треск пощечины окрашивает мою жизнь из кроваво-красного в черный.

Я не слышу, что происходит на фоне. Лишь отдаленные голоса Захара, папы, охраны.

Не замечаю, как вцепляюсь в руку телохранителя, когда его пытаются увести люди папы.

— Прекрати! — мой визг останавливает образовавшийся хаос. Все будто замирают. Папа с перекошенным лицом, Захар, которого держат два громилы, охрана, сжимающая мои руки. — Я разорву свадьбу с Германом и стану причиной войны кланов, клянусь тебе! Я сделаю так, что ты будешь опозорен, твое имя будут произносить только в случаях, когда нужно будет показать слабость, пренебрежение и жалость. Отец, я многое терпела. С собой, со Святой, с мамой… Если ты тронешь этого человека, я уничтожу все, что ты строил годами. — Скулы отца сжимаются, гнев заполняет радужку глаз. — Ты знаешь, как я стала влиять на Германа последние годы. Я разозлю его, и ты лишишься всего, — продолжаю шепотом, и отец вынуждено подходит ко мне.

— Я посажу тебя в комнату до скончания веков, — цедит со сталью в голосе. — Света белого не увидишь, будешь жить как овощ.

— И я с удовольствием приму свою судьбу, — вздергиваю голову и шиплю в ответ. — Но и твою перед этим испорчу, отец.

— Ты сейчас переодеваешься, красишься, рисуешь на своем лице радость и едешь к жениху. Он не улетает сегодня. Вчера ты отправила ему фото, которым он любезно поделился со своими друзьями, и теперь его видели чуть ли не все представители кланов.

Сердце словно тисками стягивает от особо знания того, что и он его видел…

Я закрываю глаза и смаргиваю слезинку. Я сама виновата.

— Это не моё фото, — хриплю в ответ, но отец дает мне ещё одну пощечину, а потом хватает за подбородок.

— Так что ты уже опозорила меня, Серафима! А теперь иди и исправляй! — он толкает меня на кровать, и я боком падаю, ударившись бедром о край.

— Захара отпусти, — говорю бесцветным голосом, смотря на друга. Ему заклеили рот и связали руки и ноги. Он вырывается, пытается помочь, но я лишь улыбаюсь. У него есть возможность сбежать сегодня. Если я думала, что сегодня вся охрана будет заниматься Германом, то теперь истерика внутри меня кричит о том, что охрана-то будет занята, но не им, а мной. — Не отпустишь, ничего делать не буду. Уничтожу тебя ещё больше. Пойду к Северину, в конце концов!

Отец тут же багровеет. При упоминании главы нынешней мафии он… испытывает страх. И я цепляюсь за него, как за последнюю соломинку своего сгоревшего дома.

— Он… дал мне свое покровительство, когда спас из горящего дома. Сказал, что могу обращаться к нему, когда потребуется. Тебе выбирать, отец, с какой просьбой я к нему обращусь: о твоем уничтожении или, наоборот, о том, чтобы укрепить твою власть.

Я наконец нахожу нужный рычаг давления. В глазах отца загорается интерес. Даже больше, он явно становится одержим этой идеей.

— Если ты мне солгала…

— Отпусти Захара, и я поеду к Герману. И решу вопрос с фото. Опусти только его! Так, чтобы он уехал!

— Беспокоишься о любовнике?

— Если бы мы были любовниками, я бы давно от него сбежала или как минимум уже переспала бы с ним! Но ты ведь стабильно проверяешь меня, чтобы не дай бог товар не испортился до передачи!

— Неблагодарная идиотка. Ты такая же, как и твоя мать, — рубит все то хорошее, что между нами было, отец. Я подскакиваю на ноги, несмотря на боль в бедре, и со всей силой, что есть в руках, замахиваюсь и бью его по лицу. Отец не ожидает этого и пропускает удар.

— Ты не имеешь права так говорить о маме! Ты, — снова замахиваюсь, но он стискивает мои пальцы и швыряет меня на кровать. — Ничтожество! Ты не смог ее защитить! Не смог ее вернуть! Не смог сделать ее счастливой! И нас в пекло бросаешь. Что ты за человек такой?

— Честный, — грубо выдает отец, а потом резко разворачивается к двери. — Парня отпустить, Серафиму отвезти к жениху. Хватит на сегодня цирка.

Выдыхаю лишь от мысли о том, что Захара все-таки отпустят.

«Беги», — говорю ему одними губами, когда его вытягивают за дверь, но он лишь отрицательно мотает головой.

— Убери от меня свои руки! — бью в плечо охранника, сжимающего мою руку, чтобы не дать побежать за другом.

— Собирайтесь, сегодня вечером вы едете к жениху, — басит лысый ублюдок, оставляя меня в комнате одну.