Запретная для Севера

71

Север

Чистая, концентрированная ярость начинает течь по венам, полностью заполняя мой организм. К хуям летит все: логика, стратегия, выдержка. Остается только первобытный, животный гнев.

Они посмели. Посмели коснуться моей женщины.

Первые часы напоминают лишь кровавый туман. Я не помню лиц, я помню только хруст костей и мольбы тех, кто имел неосторожность попасться мне под руку. Я рву, ломаю, сжигаю. Предателей, которые еще вчера клялись в верности, а сегодня продали меня за призрачную власть, ждет особая участь.

Я беру огнемет и еду в каждый гребаный дом, чтобы сжечь всех. Выжигаю их дотла, оставляя лишь обугленные стены и вой вдов. Женщин и детей я не трогаю, моя гребаная честь не позволяет мне опускаться так же низко, как посмели опуститься они.

Я иду по их следам, как раненый зверь, разрывая каждого, кто мог знать, где она. Несколько глав некогда влиятельных кланов объединились против меня. Крысы, что раньше прятались по норам, сбились в стаю, решив, что вместе смогут загрызть волка. Они собрали армию, перекрыли пути, думали, что застали меня врасплох. Глупцы.

Я разорву их внутренности и повешу на площади в назидание местным.

Каждый допрошенный хрипит одно и то же: их много, и Серафиму передают из рук в руки. Никто не говорит мне, где она, и платится за это жизнью. Ярость сменяется холодным, липким отчаянием.

Я должен найти ее, но не могу…

И тогда остается лишь одно.

Я обращаюсь за помощью к Дамиру. Как бы ужасно это ни звучало, но позвонить ему — это значит признать тот факт, что он мне нужен, а это, блядь, совершенно не так. Ни он, ни его власть, которую он мне навязывает, совершенно не нужны. Но именно сейчас эта власть может стоить Серафиме жизни.

И я оказываюсь прав. Он находит её. Спустя двадцать минут вертолет и самые верные мои люди уже громят всю окружающую территорию дома, где находится моя жена.

Ворвавшись туда, я рублю сраные бошки всем, кого вижу на пути, пока двери дома не открываются, и я не вижу ее…

Серафима… Ее красивое белое лицо исцарапано и опухло, в синяках, с выражением дикого ужаса в глазах.

Первобытный рев, рвущийся из моей груди, едва не оглушает меня самого. Я хочу не просто убить их. Я хочу рвать их на части голыми руками, медленно, наслаждаясь каждым их криком. Я хочу заставить их молить о смерти, которой они не получат.

Предательские выродки выталкивают ее вперед. Толкают прямо в мои руки. Оглядывая периметр, я боюсь, чтобы они не выстрелили ей в спину, поэтому бегу так быстро и так отчаянно, как только могу.

Она бежит ко мне, и я раскрываю объятия, готовый принять ее, укрыть от всего мира, сжечь всех ради нее.

Пока в метре от меня она вдруг не останавливается и… не вскидывает пистолет.

Стволом тычет мне прямо в грудь.

Мои люди напрягаются, готовые убить ее в любую секунду, но я поднимаю руку. Один жест, останавливающий их и позволяющий моей женщине делать с моей жизнью что угодно. Я смотрю в ее глаза и вижу там не предательство. Я вижу боль, отчаяние и… решимость. Я понимаю все. Эти ублюдки нашли ее слабое место. Манипулировали. Заставили.

Что пережила с ними моя девочка, я ещё узнаю, а пока позволяю ей сделать то, что ее заставляют.

За ее спиной раздается торжествующий смех какого-то еблана. Он что-то кричит про кнопку, про ее мать, про то, чтобы она спешила… Но Серафима делает то, чего я действительно не ожидаю.

Ее губы кривятся в презрительной усмешке, и она кричит за спину:

— Я же сказала, что лучше сдохну, чем сделаю это, — а потом резко разворачивается, и пуля, что предназначалась мне, находит свою цель в голове ублюдка, который стоял за ее спиной.

Все происходит инстинктивно. Я рвусь вперед, закрывая ее своим телом, и одновременно срываю с плеча автомат. Мир превращается в хаос из крови, пуль и криков. Я поголовно обстреливаю все, что движется, не целясь, создавая стену огня вокруг нас.

Но Серафима не прячется за моей спиной. Она вырывается и бежит обратно в дом.

— Серафима! — рычу я, бросаясь за ней.

— Останься! — кричит она через плечо, ее голос звенит от ярости. — Я должна сама. Я должна отомстить за то, что делали эти твари со мной.

Твою ж мать!

— Я прикрою, — хриплю я, расчищая ей путь в дом.

Вырубив нескольких охранников, бегу за ней на второй этаж.

— Северин, у них моя мама! — кричит Серафима по пути, и в ее голосе отчетливо слышится паника.

Так вот чем они ее шантажировали…

— Огнеяр нашел их ещё час назад! — кричу я в ответ. — Они в безопасности!

Это придает ей сил. Ее глаза вспыхивают с новой, ещё большей яростью. Она влетает в комнату, а я за ней. Увидев стоящего с пистолетом мелкого очкастого выродка, одним движением руки выбиваю оружие, хватаю его за горло и, подвесив в воздухе, с оглушительным треском бью головой об пол.

— Не убивай, пожалуйста, — говорит Серафима, копошась в углу. Только потом я вижу, что она делает… Поворачивает стол, и я замечаю на нем клетку с кучей крыс.

Ее расцарапанное лицо, клетка с крысами и то спокойствие, с которым она берет одну из них в руки, складывают в моей голове совершенно хуевую картинку.

— Сима… — хриплю рассеянно, уже понимая, что именно с ней делали, но она лишь тяжело сглатывает.

— Я… смогла это выдержать. Все хорошо.

Только я вот вижу, что нихуя не хорошо. Сам факт того, что я позволил с ней такое сотворить — нихуя не хорошо!

— Помоги засунуть его туда, — говорит она, и я тут же хватаю его и, прострелив колени, заставляю нагнуться, чтобы за горло прицепить его голову в клетке.

Крик, который издает ублюдок, слышен, кажется, во всём доме.

— Ты чувствуешь, как это, — говорит Серафима, наклоняясь к нему, а потом подносит ту крысу, что была у неё в руке, прямо к его глазам. — Когда тебя жрут заживо.

Крыса царапается, кусается, и мужик орет диким криком.

А я смотрю на свою жену, на эту хрупкую, сломленную, но не сдавшуюся девочку, и не могу поверить. Стоит мне только представить, что она тоже через это проходила, и мне хочется вынуть этому уроду позвоночник. Я виню себя. Каждую гребаную секунду за то, что с ней произошло, я виню только себя.

Серафима ждет всего минуту, за которую лицо предателя становится похожим на месиво, а потом достает пистолет и, прицелившись, стреляет ему между глаз.

Наступает тишина.

Она стоит над трупом, и ее начинает трясти. Мелкая, судорожная дрожь. Я подхожу и одним движением прижимаю ее к себе, зарываясь носом в ее волосы. Она плачет. Беззвучно, сотрясаясь всем телом в моих руках.

— Все кончено, родная, — шепчу я, качая ее в своих руках. — Я здесь. Больше никогда. Слышишь? Никогда я не позволю никому тебя тронуть. Это станет моей единственной целью в жизни. Чтобы больше никогда ты не пережила подобного.

Несколько минут уходит на то, чтобы ее успокоить, после чего мы выходим на улицу.

— Надень его, — кидаю ей на плечи свой бронежилет.

— Оставь себе, — препирается она. — Северин! Он тебе нужнее!

— Надень, я сказал! — придаю жесткости голосу, и только тогда Серафима сдается.

Мои люди уже зачистили двор, трупы сложены в одну кучу. Серафима делает шаг вперед, к свету, и в этот момент я застываю от ещё одной порции злости и отчаяния.

Красная точка. Прямо на ее затылке.

Время замедляется. Не думая ни секунды, я прыгаю, сбивая ее с ног, отталкивая в сторону, и в эту же секунду чувствую, как раскаленный металл впивается мне в грудь. А за ним — еще один. И ещё.

Я валюсь на землю, накрывая ее своим телом. Боль взрывается тысячей игл, но я не обращаю на нее внимания. Слышу лишь то, как Серафима кричит подо мной, вырывается, маленькая. Но я держу ее мертвой хваткой. Не дам. Не позволю никому ей навредить больше.

Пули покрывают всю мою спину, плечи, пока не поспевает охрана, создавая живой щит. Они быстро обезвреживают снайпера, но со всех сторон уже слышен рев моторов и новые автоматные очереди, подоспевшие на помощь предателям, и охрана переключается на них.

Я встаю. Несмотря на боль и кровь, я еле дохожу до бронированной машины, таща за собой кричащую и плачущую Серафиму, а потом сажаю ее туда и, нажав электронную блокировку, захлопываю дверь.

Вижу, как Серафима рвется наружу, но она не сможет выйти… Она будет в безопасности.

— Спрячься и жди подмогу… снаружи они ничего тебе не сделают, — говорю и падаю без сил возле машины на колени. И последнее, что я вижу, прежде чем моё предательское тело дает окончательный сбой и затухает — как моих людей один за другим расстреливают.