Запретная для Севера

48

Пытаюсь успокоить внутреннюю дрожь и убеждаю себя в том, что все идёт по плану. Я ведь этого и хотела, разве нет? Оказаться с ним наедине. Стать сильнее, чтобы суметь ему противостоять. Чтобы разобраться. Чтобы на волоске от смерти он признался.

Мне никто не поверил: ни Северин, ни отец… Но я знаю, что это он ее убил. Я чувствую это так отчетливо, словно он каждую ночь раз за разом делает это со мной. Я вижу это во снах, это стало моим наваждением. Никто не может ответить мне честно. Никто не говорит правду. Значит, я найду ее сама.

— Ты изменилась, — нагло разглядывая меня, Герман вальяжно раскинулся в кресле напротив. — Я столько лет тебя ждал, терпел твои выходки, но достаточно, хватит. Все по горло сыты вашей семьей. Брак — единственный шанс твоего отца не то что на власть, на жизнь, Серафима.

После того как я узнала о поведении отца с мамой, после его торгов дочерьми, после недоверия, пощечин и унижений, мне все равно, что с ним будет. Разве он думал о нас, когда вплетал в интриги семью? Разве думал о Святе, когда сыпал на ее гроб землю? Разве пощадит маму, когда узнает, что она теперь с Ринатом, и более того — счастлива! В бегах, без постоянного места жительства, в постоянном стрессе, но счастлива! Потому что любящие ее люди рядом.

А отцу… ему нужна была только власть и только потом мы…

Возможно, он даже своеобразно беспокоился обо мне, именно поэтому я и не хочу, чтобы в итоге его просто убили. Заверения Рината о том, что его люди вытащат отца, маловероятны. Ему это абсолютно невыгодно, а полагаться на слово мафиози — гиблое дело.

Все будет так, как тому суждено быть. И все получат то, что заслуживают.

И я в том числе.

— Игнорируешь? — ухмыляется ублюдок, а я только и делаю, что представляю петлю на его шее.

Молчу. Не могу и слова выдавить. Не хочу.

— Я заставлю тебя не только говорить. Я заставлю тебя громко стонать подо мной, — совершенно без стыда говорит при охране ненормальный.

Я лишь закатываю глаза, и это почему-то бесит его. Он психует, резко хватает меня за горло и тянет в туалетную кабинку самолета.

— Отпусти! — кричу, выворачивая его руку и отталкивая от себя.

Я не тратила эти два года впустую: постоянно занималась, чтобы больше не быть беспомощной овечкой в руках сильного пола.

Да, они все равно сильнее, но если применить пару приемов вовремя, то можно сбить их с толку, как сейчас.

— Не смей ко мне прикасаться! Ты ещё не мой муж! — с ненавистью выплевываю фразу, и он не церемонится. А я абсолютно не ожидаю от него настолько подлого поступка.

Замахнувшись, нет, не ладонью, он бьет меня кулаком в живот. Сгибаюсь пополам от режущей боли, почти падаю на пол, когда он подхватывает меня на руки и кидает в кресло.

— Возомнила себя мужиком, будешь получать ответ по-мужски.

— Ты себя-то мужчиной называешь? — смеюсь сквозь раздирающую нутро боль. Боюсь, если не буду смеяться, просто заплачу, чего ублюдок недостоин!

— Терпении мне, — выдыхает, откинув голову. — Я покажу тебе. Сегодня ночью. Ни за что не забудешь.

В голове пестрят картины того, что он может со мной сделать, если у меня не получится. Если мой план не сработает. Чертовы проекции одна за другой крутятся в голове, вырисовывая ужасный исход. Смесь страха, отчаяния и боли поглощает рассудок. Остается лишь малая часть моей злости. Моей ярости, моей скорби, чтобы выдержать все это. Чтобы не упасть, не отступить.

За те несколько часов, что мы летели, я смогла немного успокоиться. Внутренности дрожат от страха, но внешне я словно каменная глыба. Никому не покажу страха. Я сделаю все, что нужно. Надеюсь, Ринат уже дал указание наемникам в срочном порядке ехать в Россию.

Иначе все зря…

— Уведите ее и приведите в порядок, даю не больше часа, — толкает меня Герман в руки каких-то женщин.

Меня моют, расчесывают, одевают в трапециевидное белое платье, расшитое стеклярусом. Пока меня одевают, замечаю следы от удара Германа на ребрах. Кажется, словно одно из них вообще треснуло, потому что до сих пор ноет. Я попросила у девушек обезболивающее, а сама в это время достала припрятанный заранее нож. Я прятала его всю дорогу в нижнем белье, а когда меня отводили мыться, незаметно скинула его под кровать. Сейчас мне выпал шанс спрятать его под пышную юбку.

Когда мне принесли таблетки, я выпила сразу несколько, чтобы заглушить не только внешнюю, но и внутреннюю боль.

Смотрю на себя в зеркало: такая красивая внешне и пустая, похожая на руины, внутри. Словно жизнь высосали, есть лишь цель. И ради неё я натягиваю на себя улыбку и выхожу из комнаты.

Меня приводят в зал, полный гостей: члены кланов, уважаемые люди, есть даже представители власти и правительства, с которыми мафия сотрудничает.

Какая честь. Они почтили своим приходом мою свадьбу. Отец берет меня под руку, а я даже в глаза ему не смотрю. Не потому что не хочу — я не вижу его. Его больше не существует для меня: пустое место, пыль, прострация, которую не вижу, а смотрю сквозь.

Он доводит меня до жениха. Герман выглядит прекрасно: идеальный черный костюм, светлые волосы аккуратно уложены набок, правильные от природы черты лица до ужаса меня раздражают. Как настолько красивое лицо может принадлежать такому чудовищу?

Прекрасный снаружи и гнилой внутри.

Он протягивает мне руку и напрягает лицо. Намекает, что если я испорчу его идеальное представление, то меня ждет ужас этой ночью.

Смешной.

Ведь к ужасам я готова. Надеюсь, что и он тоже.

Улыбаюсь и под его одобрительный кивок вкладываю свою ладонь ему в руку. Она кажется жесткой, шершавой, омерзительной.

Мы садимся за стол, пока регистратор говорит свою речь. Я нервно дергаю кутикулу на пальцах. Страх пожирает меня изнутри. А вдруг Ринат не успеет. Что будет, если меня некому будет вытащить отсюда?

Накал становится сильнее с каждой секундой. Меня душит воздух этого зала, лица этих людей, масляные взгляды, от которых возникает желание помыться.

Я считаю.

Снова считаю про себя, ожидая окончания проклятого вечера.

И когда мы подходим к той части, когда должны произнести свое согласие, что-то идёт не так.

Гул машин.

Выстрелы автоматов.

— Твою мать, — это уже говорит Герман, сжав кулаки на столе. — Продолжай! — рычит регистратору.

— Но…

— Продолжай, сказал! — выходит из себя Герман, стукнув по столу. Я вижу, как его распирает, я вижу, как он нервничает. Это означает только одно.

Он здесь.

И это очень, очень, очень ПЛОХО!!!