Запретная для Севера

49

— Если рыпнешься или согласишься уйти с ним, я тебя закопаю, — слышу над ухом, когда Герман силой притягивает меня на себя.

— Ты мне угрожать будешь, что ли? Ублюдок!

Гости прячутся под столы, охрана оккупирует помещение, за стенами которого что-то происходит, но никто не рискует узнать, в чем дело.

Лишь когда дверь с грохотом об стену открывается, чуть не слетев с петель, мы все замираем от ужасающей, холодной энергетики вошедшего.

Каждый его шаг пульсирует в моей голове поражением.

Его лицо не выражает ничего. Холодная статуя.

Северин здесь. И мне хочется плакать от бессилия перед ситуацией, перед ним. Если за пределами ресторана была перестрелка, значит, мои люди прибыли, а это говорит только об одном: их перебили. Я проиграла. Всё, к чему я так долго готовилась… он всё уничтожил!

— Брат, — ухмыляется Герман, припадочно дергаясь, словно находясь под чем-то, а потом дергает меня на себя и шепчет мне на ухо, брызгая по щеке своей мерзкой слюной: — Помни, что я сказал тебе, иначе повторишь судьбу сестры. Знаешь, как сильно она кричала, когда падала с крыши? А когда ломала все свои кости? Или когда сопротивлялась подо мной. Хочешь отомстить за неё, Серафима? Со мной, значит, пойдешь.

Меня словно накачивают углями. Заставляют жрать их прямо горящими. Я кричу, отбиваюсь, прошу не делать этого, но в меня пихают и пихают. Я ведь знала. Я ведь чувствовала. У меня даже слез нет. Я просто разбита на клочья внутри. И этот внутренний раздрай вырывается и во внешний.

Я взрываюсь. Понимаю, что больше не могу контролировать себя.

Руки даже не дрожат, когда я наклоняюсь и достаю из-под подола платья нож.

Ловлю на себе гневный взгляд Севера из-под нахмуренных бровей и понимаю, что это мой единственный шанс. Другого он просто мне не даст.

— Я люблю тебя, дорогая моя, — шепчу себе под нос, а потом рывком запрыгиваю на стол, захватом дергаю шею ничего не ожидающего Германа на себя и сразу же полосую по ней ножом.

— Твою мать! — звучит фоном, но я слабо все слышу. Оглушающий удар откидывает меня в сторону, ударяя об угол стены помещения.

Перед глазами темнеет. Слышу крики, звук шагов, смутно вижу, что они принадлежат собравшейся возле меня охране и ему… Стараюсь не смотреть на него, хочу увидеть, что убила ублюдка, но чуть не вою от отчаяния, когда вижу его живого, держащегося за шею, а напротив него… Захара…

Пока Северин занят мной, Захар все делает так быстро, что никто не успевает ему противостоять.

— Это за то, что ты с ней сделал, ублюдок! — прямой выстрел в голову, и мозги Германа раскрашивают наш свадебный стол яркими разноцветными красками.

Меня тошнит.

Затем слышится ещё один выстрел, после которого Захар падает на колени возле Германа.

— Нет!

Этот душераздирающий, словно из недр самого ада, крик, оказывается, принадлежит мне.

Я вырываюсь из рук Северина, охраны, ползу через них, они то и дело поднимают меня, но я снова падаю.

— Не стреляйте, умоляю!

Ищу глазами Севера, что остается позади и с яростью целит в меня взгляд, я же в ответ смотрю умоляюще. Но кроме ненависти ничего в них не вижу.

— Так вот с кем ты сбегала, Серафима, — гневно цедит он, а потом подходит к телу своего брата и закрывает ему глаза. — Ты… вообще понимаешь, что сделала?

Только сейчас я начинаю слышать не только его голос.

Куча присутствующих криминальных авторитетов, главы кланов требуют, чтобы меня четвертовали.

Лишь люди Северина сдерживают их от собственноручного суда надо мной.

Я сижу возле тела Захара, запачканная кровью, меня тошнит, и я в кои-то веки могу плакать. Навзрыд. До страшных всхлипов и истерики.

— Убить!

— Отрезать голову! — кричат из зала.

Я вижу, как тело Германа уносят, как плачет его отец, смотря на меня враждебным взглядом, а потом гневно цедит:

— Пусть твоя смерть будет ещё хуже, — плюет в мою сторону, но фигура заграждающего меня Северина не дает ему сделать что-либо ещё.

— Замолчали, — раздается громкий голос главы мафии, заставляющий всех галдящих затихнуть. — Тело охранника сбросить в помои, — командует он, и у меня темнеет перед глазами.

— Не смейте! Нет! — вырываюсь, кусаюсь, не отдаю никому тело Захара, не даю подходить к нему.

Удивительно, что охрана не применяет ко мне силу. Зато Северин подходит и рывком поднимает меня выше земли, а потом ставит на ноги, сжав мои скулы.

— Так это с этим ублюдком ты всегда сбегала? Это он тебе помогал?

Я просто плачу. Руки опущены, я громко всхлипываю, смотря на то, как Захара уносят из зала.

— Что ты с ней сделаешь? — а это уже голос моего отца.

Я поворачиваю голову, чтобы увидеть хоть долю страха в его глазах, но не вижу. В них чернота. Он беспокоится лишь о своей шкуре.

— Каждый получит то, что заслужил, — стальным голосом отвечает отцу мафиози.

Зал снова начинает галдеть, и Северин, продолжая смотреть на меня ненавидящим взглядом, грохочет своим басом:

— Грохнуть любого, кто откроет сейчас рот.

Все затихают. Вооруженная охрана окружает помещение.

— Ты собрала армию против моей семьи. Ты врала, сбегала и стала пособницей в убийстве моего брата и своего жениха. Ответь мне, Серафима, что я должен, блядь, с тобой сделать?! — кричит Север, отпуская моё лицо и опуская пальцы ниже, к моей шее.

Он сжимает их. Кажется, несильно, но мне все равно становится трудно дышать. Я царапаю его ладонь пальцами, и он ослабляет хватку, позволяя мне вдохнуть.

— Убей, — улыбаюсь ему в лицо, несмотря на боль, которой… нет. Не он сейчас мне ее приносит. Я сплошной ее сгусток. Болит не только снаружи, болит внутри.

Он лишь качает головой, а потом подзывает пальцем регистратора.

— Оформи все. Даю тебе минуту. С этой секунды Серафима Одинцова — моя жена и будет под моей личной защитой. За каждый ее волос будет отвечать весь клан.

Меня словно оглушают. Неверяще смотрю на стоящего передо мной мужчину. Голова словно ватой забита, не хочет принимать информацию.

— Если думаешь, что я спас тебе этим жизнь, — подтягивая к себе, снова хватает меня за горло и цедит на ухо, — то разочарую. Ты ответишь за каждый свой поступок. И даже сверху. Я хотел сделать твою жизнь раем, но ты выбрала ад. И я собственноручно тебя туда проведу.

Страх липкими щупальцами окутывает тело. Его рука на моем горле кажется хуже, чем сама смерть.

Я мечтала о нём, я представляла его руки на себе, я… любила его.

Он отпускает меня, и я валюсь на пол, глубоко вдыхая желанный воздух и кашляя от чувства сжатия в горле.

Прислонившись к проходной плитке пола, вижу лишь тяжелые шаги Северина, направленные к выходу. За ним следует и охрана.

Зал пустеет. Некоторые гости расходятся.

Я собираю все оставшиеся силы и встаю.

Липкие капли крови стекают по моим рукам, и я судорожно пытаюсь от них оттереться.

Не выходит.

Они словно въедаются под кожу, а в голове воспроизводится картинка того, что сейчас произошло.

Перевожу взгляд на своего отца и понимаю, что теперь все будет иначе.

— Заберите ее и отвезите к мужу! — отдает не приказ… подписывает мне смертный приговор.

— Нет, отец! Пожалуйста, только не он! — говорю, заливаясь слезами, пока вырываюсь из железной хватки его охранников.

Смешная. Разве я могу тягаться с горой, будучи маленькой мошкой. Серой, бледной, не имеющей ни на что прав.

Меня в два счета скручивают и довольно грубо запихивают в авто. Машина трогается, и меня простреливает осознанием происходящего.

Сердце колотится как бешеное. Ладони потеют от пугающей неизвестности, смешиваясь с кровью и раздражая рецепторы. Хочется снова заплакать, но я не доставлю ему такого удовольствия. Больше он не увидит слез.

Страх железными оковами стискивает горло и давит, перекрывая доступ кислорода.

Открываю рот, чтобы вдохнуть, но нарастающая паника не позволяет.

Когда автомобиль останавливается, а потом проезжает через огромные массивные ворота, я забываю, что дышать вообще нужно.

Мне страшно его увидеть. Мне дико находиться с ним рядом.

Двери открываются, и меня вытягивают наружу. Ледяной воздух приятно холодит кожу, остужая моё разгоряченное тело.

Я делаю маленькие прерывистые шаги по мраморной плитке, которой облицована территория при входе.

— Босс сказал провести ее на второй этаж в спальню, — слышу краем уха и машинально кидаюсь назад, но ловкие массивные руки перехватывают меня за талию и тянут к лестнице.

— Пусти! Урод! — бью охранника по спине, но это равносильно легкому дуновению ветерка около столетнего дуба. Нанести весомый урон просто невозможно. Лишь себя калечу: ладони горят, а ноги ломит от необдуманных ударов.

Открыв дверь в нужную комнату, охранник ставит меня на паркет, а сам выходит.

Кидаюсь к двери, но она предсказуемо заперта.

— Проклятье! — дергаю платье, подпрыгнув от истерики на месте. Откуда только силы берутся вообще. Словно организм действует на износ.

Руками сжимаю голову, чтобы унять ноющую боль, но она не проходит. В голове рой болезненных воспоминаний сегодняшнего дня и страх перед встречей с… мужем.

— Господи! — складываю ладони на груди в молитвенном жесте. — Помоги мне, умоляю тебя!

Не успеваю закончить. Вздрагиваю и моментально отскакиваю с середины комнаты к углу, когда дверь отворяется, запуская с собой морозный воздух.

Он делает шаг, и я снова забываю, как дышать. В глазах темнеет от страха, и я до боли сжимаю пальцы, вонзаясь ногтями в кожу.

Его аура пугает до чертиков. Он настолько огромен, что я боюсь даже взглянуть в его сторону. Мне хочется сжаться комочком, закрыть глаза, голову и уши, чтобы только не привлекать его внимания.

— Почему ты все ещё в этом тряпье? — вроде бы спокойно, но со сталью в голосе, что заставляет содрогнуться, произносит он.

Сильнее сжимаю кулаки и рискую взглянуть в его глаза. Пугаюсь их глубокого голубого цвета. Не как у меня. Мой похож на цвет летнего неба, а его… на океан во время шторма. Взгляд строгий, жестокий.

Его белые волосы спадают на лицо, словно он намочил их, но даже этот факт не делает его менее суровым. Сгусток отрицательной и пугающей энергии, который норовит вот-вот меня разорвать. А я, не видя другого выхода, собственноручно приближаю это событие.

— Можно, — выходит не так уверенно, как хотелось бы. И голос дрожащий предательски подводит, — я домой поеду? Пожалуйста.

Он вскидывает удивленно бровь. И, откинув пиджак на кресло, направляется ко мне.

— С чего я должен тебя отпускать? Ты. Теперь. Моя. — зло чеканит он каждое слово, а у меня озноб по всему телу прокатывается.

Отхожу назад, мнимо полагая, что смогу от него сбежать.

— Нет!

— То, что ты сделала, не прощают.

— Я должна была… — голос дрожит, а руки стискивают подол испачканного в крови свадебного платья.

— Раздевайся, — громыхает надо мной, заставляя вздрогнуть.

Его взгляд меняется, заставляя повиноваться и машинально потянуться к веревке на своем корсете.

Таким, как он, не отказывают. Таким, как он, не перечат. Таких, как он, не злят.

А я разозлила.