Запретная для Севера

57

Север

Отшатываюсь от Серафимы так резко, словно от удара высоковольтным напряжением. Пах простреливает болью. Сердце судорожно рвётся из груди, и мне кажется, будто кто-то сжимает его в кулаке, безжалостно выдавливая остатки жизни.

Я смотрю на искаженное болью лицо той, кто ковыряет мою изрубленную на части душу, и не могу поверить, что… так ошибался.

Как позволил ненависти и слепой ревности застлать разум до такой степени, что единственная, кому я когда-либо доверял душу, теперь страдает из-за меня?

— Ты… — она тянет ко мне свою ладошку, но я не могу позволить ей прикоснуться.

Я не могу позволить себе дать ей прикоснуться.

— Все нормально! — выкрикивает вопреки своему состоянию, но я лишь веду головой из стороны в сторону.

— Это ненормально, — с трудом хриплю, а потом беру полотенце и запахиваю на бедрах. В висках звенит, в глазах туман, которого там от природы быть не должно.

Я же не могу сломаться из-за такого… не могу позволить себе такую слабость.

Взяв второе полотенце, подхожу к ванне. Не смотрю на неё. Коротко киваю головой, и, когда Серафима привстает, закутываю ее по горло, после чего подхватываю на руки, ощущая, как тепло её тела пронзает меня до самого сердца, в очередной раз напоминания о том, как эта женщина действует на меня. Будто я могу забыть… будто это вообще можно забыть!

Невозможно.

— Вам… что-нибудь нужно? — спрашивает, увидев нас, домоуправляющая.

— Нет, — отвечаю грубо, потому что похуй сейчас на всех. Сейчас весь мир для меня — бессмысленный шум за закрытым окном.

Заношу Серафиму в изначально подготовленную для неё комнату с огромной кроватью и чертовым, мать его, балдахином, укладываю и укрываю одеялом.

Она смотрит на меня, а я не смелюсь посмотреть ей в глаза.

— Тебе больно? — спрашиваю, когда уже собираюсь выходить. — Я могу попросить принести тебе обес…

— Мне не больно, — перебивает громко, — мне плохо, одиноко и очень страшно, Северин. Что мы будем делать, кто я для тебя?

Вибрация боли в её голосе ранит сильнее, чем любой удар. Я — убийца, я — палач. В моей жизни не должно быть слабостей.

Но вот я поворачиваю к ней голову. Вот вижу, как она плачет, и слёзы расползаются по её щекам, и это режет меня изнутри, делая настолько слабым, что, узнай об этом мои враги, без труда сломили бы.

— Мы поговорим об этом потом, отдохни, — устало тру переносицу, понимая, что, прежде чем мы действительно обо всём поговорим, мне нужно обладать полной, достоверной, мать его, информацией о том, что произошло в день смерти Святославы Одинцовой!

— Я хочу сейчас! Не могу больше ждать!

Красота ее отчаянной боли чудовищна. Я должен был убить ее… самому смешно от абсурдности этой фразы.

Серафима Одинцова стала моей религией, моей основой основ. Даже если она испепелит этот мир, кажется, я не смогу ее разлюбить.

Я считал ее шлюхой, предательницей, виновной в убийстве, черт подери, брата…

Но она девственница, и причины ее побега и ненависти становятся понятны с каждой гребаной минутой, а мой брат… Если его причастность к смерти ее сестры будет доказана, будет война.

Будут лететь головы.

Будет публичная казнь.

Будут наказаны все, кто к этому причастен. Волей или неволей.

Что касается моего наказания… оно началось уже сейчас, когда я ещё не разобрался во всей правде и не знаю причин. Хотя бы за то, что она была права в одной вещи: я не слышал ее.

Худшим наказанием, чем она, не может быть ничто и никто.

На расстоянии вытянутой руки, но при этом настолько далеко, что не дотянуться…

Кто ещё не видел, вышла огненная новинка про Огнеяра!❤️🔥❤️🔥❤️🔥

https://litnet.com/shrt/9nnD