Звездная Кровь. Изгой X

446

Дороговато. Весьма дороговато для одной манипуляции. Жаба, живущая в душе каждого, кто вынужден считать ресурсы, квакнула и недовольно заворочалась в груди. Однако трата была оправданна. Скупость в вопросах войны обычно оплачивается дырками в собственной шкуре, а этот вид валюты я ценил куда выше любого количества капель Звёздной Крови.

Мир на мгновение дрогнул. Звёздная Кровь уходила тихо, деловито, словно вода в песок.

Воздух над рядами металлических болванок пошёл едва заметной рябью, искажая перспективу. Казалось, пространство само по себе стало плотнее, насыщеннее. В этот момент законы физики, привычные и незыблемые, отступили, уступая место прямой воле. Моей воле.

Твёрдость перестала быть константой. Металл утратил чёткую структуру и потёк. Потёк, как густая вязкая масса, как воск под пальцами скульптора, реагируя на мой ментальный приказ.

Зрелище было завораживающим и, если вдуматься, глубоко противоестественным. Поверхность заготовок зашевелилась, пошла волнами, словно под стальной кожей проснулись и заиграли медленные, тяжёлые мышцы неведомого чудовища. Гладкие цилиндры начали менять очертания, вытягиваясь, заостряясь, обретая хищную аэродинамическую форму.

Я протянул руку, пальцы слегка подрагивали от напряжения. Я не касался металла физически, но чувствовал его так же ясно, как если бы мял его в ладонях.

Внутри каждой заготовки происходила сложнейшая метаморфоза, невидимая глазу, но отчётливо ощущаемая разумом. Монолитная структура распадалась и собиралась вновь. Внутренние каналы для подачи топлива прорастали сквозь толщу стали, словно кровеносные сосуды в эмбрионе. Усиливались перегородки, формировались камеры сгорания, возникали посадочные места под боевые блоки и сложнейшую электронику. Там, где секунду назад был грубый, примитивный кусок железа, рождалась сложная, многослойная геометрия смерти.

Симметрия соблюдалась идеально, до микрометра. Человеческая рука могла дрогнуть, резец станка мог затупиться, но Руна не знала усталости и не ведала ошибок. Она не «примерялась», не делала пробных надрезов. Она просто знала, как должно быть, извлекая идеальную форму из хаоса материи.

Материя текла и застывала, покорная моему замыслу. Из простецких чурбанов вытягивались острые носы ракет, формировались стабилизаторы, готовые рассекать воздух, вырисовывались сопла двигателей. Это было производство, лишённое шума, грязи и стружки. Без визга пил, без тяжелого дыхания гидравлических прессов, без неизбежного процента производственного брака. Чистый акт творения. Или, вернее сказать, разрушения, облечённого в форму созидания.

Я работал молча, экономно, стараясь не делать лишних движений. Руки висели вдоль тела, лишь глаза скользили по рядам, контролируя процесс. Один мысленный шаблон, чёткий, как чертёж в голове инженера, — и десятки заготовок менялись разом, синхронно. Серебряная Руна позволяла этот масштаб. За одну активацию, пока действовал эффект, можно было наштамповать хоть легион таких игрушек, лишь бы хватило исходного материала и ментальных сил удерживать образ.

Через несколько минут всё было кончено.

Рябь в воздухе успокоилась и исчезла, словно её и не бывало. Реальность с облегчением вернула себе свои права. Металл вновь стал металлом — холодным, твёрдым, окончательным. Передо мной, там, где раньше лежали грубые болванки, теперь стояли ровные, хищные ряды готовых изделий.

Это была не кустарщина, сляпанная на коленке в полевых условиях. Это были полноценные боеприпасы, идеально соответствующие возможностям пусковой установки моего импа. Гладкие бока ракет тускло поблёскивали в электрическом свете, тая в себе угрозу.

Я подошёл ближе, провёл пальцем по прохладному оперению ближайшей ракеты. Естественно, я не удержался от того, чтобы внести некоторые коррективы в стандартную конструкцию. Начинку боевой части я изменил, руководствуясь своим опытом и здоровым цинизмом. Самую малость, совсем немного добавил ей убойной мощи и нестабильности. В конце концов, гуманизма по отношению к врагу я проявлять не собирался. Если уж бить, то так, чтобы не пришлось повторять.

Удовлетворение от проделанной работы смешивалось с лёгкой усталостью. Голова гудела, словно после долгого спора с глупцом. Но дело было сделано. Арсенал был пополнен, и пополнен качественно. В этом хаосе, где всё рушилось и менялось, приятно было осознавать, что хотя бы здесь, в этом ангаре, царит порядок и железная логика войны.

Я покинул чрево ангара. Утренний воздух ударил в лицо прохладой. После атмосферы мастерской, этот уличный дух показался мне даже приятным.

Манаан просыпался. Делал он это неохотно, без той суетливой бодрости, которая свойственна муравейникам, но и без расслабленной неги курорта. Город ворочался, кряхтел ставнями, гремел первыми повозками по брусчатке, словно старик, у которого ноют суставы перед дождём. В этом сером, предрассветном часе таилась странная, тревожная прелесть.

Мысль о доме, возникшая где-то на периферии сознания, внезапно обрела плотность физического тела. Стала навязчивой и невыносимо приятной. Баня. Горячая, пахнущая распаренным деревом и вениками, раскалённая до того состояния, когда кожа краснеет, а мысли плавятся и стекают вместе с потом. Мне необходимо было смыть с себя не только грязь, но усталость и холодную математику убийства.

А потом — еда. Нормальная и обильная, человеческая еда, поданная на чистой тарелке, а не то, чем я привык набивать желудок на бегу. Кусок мяса, истекающий соком, свежий хлеб, от которого идёт пар… Желудок предательски заурчал, подтверждая правоту моих фантазий.

Ну и жёны, разумеется. Мой тихий омут в этом бушующем океане безумия. Пора уделить им толику внимания, пока война окончательно не превратила меня в бронзовый памятник. Человеку нужна передышка. Краткая, как выстрел, пауза, после которой можно снова надевать на лицо непроницаемую маску лидера, застёгивать душу на все пуговицы и идти смотреть, как растёт стена. Работа никуда не денется. Человек же, лишенный передышки, лишённый простых радостей плоти и духа, стремительно вырождается. Он превращается в функцию. В придаток к собственному мечу или, в моём случае, к боевому меху. А функции не живут — они лишь функционируют. Потом ломаются, а неисправная функция никому не нужна.

Я шёл, разминая затекшие плечи, и уже прикидывал в уме, стоит ли тратить драгоценный ресурс на вызов Аспекта или же пройтись пешком, когда тишину разорвал резкий, гортанный окрик:

— Кир из Небесных Людей!

Я остановился, чувствуя, как внутри мгновенно натягивается невидимая пружина. Рука рефлекторно дёрнулась к поясу, но я вовремя одернул себя.

У края вымощенной булыжником площади, там, где старое дерево раскинуло свои узловатые ветви, обнаружился уже знакомый мне вестовой. Он восседал верхом на цезаре. Птица выглядела свежей и бодрой. Однако животное нервничало. Цезарь переступал мощными когтистыми лапами, царапая камень, и то и дело косил угольным, лишенным белка глазом на ветку платана.

Там, в серой дымке, слегка покачивался на ветру труп. Тот самый взяточник, с которым я разобрался накануне. Вид мертвеца, посиневшего и вытянувшегося, действовал на благородную птицу не лучшим образом. Животные чувствуют смерть острее нас, они не умеют прикрываться цинизмом.

Сам вестовой, молодой лопоухий парень с обветренным лицом, держался в седле собранно. В его осанке не было ни подобострастия, ни наглости — лишь профессиональная выправка человека, который прекрасно понимает, с кем имеет дело. Он знал, что перед ним не генерал диванной артиллерии, а тот, кто действительно способен решать вопросы. И решать их жёстко.

— Баронесса Пипа ван дер Джарн вызывает вас… — доложил он, чеканя слова.

Голос его звучал ровно, но я уловил в нём нотки напряжения.

— Желает получить отчёт по ситуации с плантаторами. Немедленно.

Я посмотрел на него снизу вверх. Птица издала глухой клекот, щёлкнула клювом, способным перекусить руку.

Я кивнул. Спокойно. Без суеты.

— Передай баронессе, — произнёс я ровным, не допускающим возражений тоном, — что проблема с плантаторами решена. Пока это всё, что ей нужно знать.

Вестовой выждал паузу. В его взгляде читалось ожидание продолжения, ибо явиться к баронессе с таким куцым ответом было бы верхом неосмотрительности для простого служаки.

— Я явлюсь лично, — добавил я, смягчая тон, но не меняя сути. — Посвящу её во все детали. Но сначала я намерен привести себя в порядок и немного отдохнуть. Это не затянется.

Вестовой принял ответ без лишних комментариев. Он не стал напоминать мне о субординации или срочности — видимо, слухи о моём характере уже расползлись по гарнизону. Он коротко кивнул, приложив руку к козырьку шлема.

— Считайте, что уже сделано.

Он тронул поводья. Цезарь, только и ждавший этого момента, резко развернулся на месте, едва не выбив искры из камней, и мощными прыжками понёс седока прочь от проклятого дерева с мертвецом. Через несколько секунд они растворились в утреннем тумане и движении просыпающегося города, оставив после себя лишь легкий запах птичника.

Я не стал терять времени на пешую прогулку. Ноги гудели, требуя покоя, а душа — высоты. Потому и потянулся сознанием к Аспекту.

Отклик последовал мгновенно. Внутри черепной коробки на долю секунды возникло знакомое, специфическое давление, словно при резком наборе высоты в скоростном лифте. Уши слегка заложило. Звёздная Кровь пошла в расход. Мир вокруг словно подтянулся, сжался, стал плотнее и резче. Реальность на миг истончилась, пропуская в наш мир иное.

Стальной Гиппоптер просто шагнул из небытия в бытиё, соткавшись из вихря Звёздной Крови. Я привычно, одним слитным движением запрыгнул в седло и мы рванули вверх, почти вертикально.

Город мгновенно провалился вниз, став похожим на сложную, расчерченную карту. Черепичные крыши, мокрые от росы, узкие улочки-ущелья, по которым уже ползли первые повозки, дымки очагов, поднимающиеся вертикально в безветренное небо — всё это осталось подо мной.

Я летел низко, бреющим полётом, едва не задевая флюгеры и печные трубы. Это был голый расчёт. Высота требует энергии, а Звёздная Кровь — валюта слишком дорогая, чтобы тратить её на панорамные виды. Я экономил каждую каплю, скользя над крышами, как хищная тень.

Через несколько минут стремительного полёта над черепичным морем я уже начал снижение. Мой квартал, тихий и респектабельный, приближался. Особняк, который я теперь называл домом, встретил нас молчанием. Задний двор, огороженный высоким забором, был пуст.

Едва коснувшись земли, я спрыгнул на траву, тут же, без промедления, разрывая ментальную связь. Аспект просто растворился в воздухе, исчез так же буднично, как и появился. Материя развоплотилась, вернув мне обратно в резерв неизрасходованную Звёздную Кровь. Я постоял минуту, слушая, как стучит собственное сердце, и направился к черному входу, предвкушая тепло и покой, которых оказывается мне так не хватало.