Звездная Кровь. Изгой X

447

Мой поход в баню преследовал одну-единственную, исключительно утилитарную цель — привести расшатанный механизм собственного организма в рабочее состояние. Мною двигало отнюдь не желание понежиться в облаках пара или порадовать плоть праздным омовением. Задача была куда более прозаичная и суровая, мне нужно было вернуть телу управляемость, но самое главное — мысли — былую остроту, счистить с души нагар последних дней. За эти тягучие древодни я слишком часто ловил себя на скверном ощущении, что двигаюсь как бы по инерции, словно заведённая кукла, расходуя остатки адреналина и запасы холодной, расчётливой злости.

Это был дурной и откровенно порочный режим. Накопившаяся психологическая усталость рано или поздно заставит совершать ошибки. В таком ритме люди долго не живут — перегорают. Да, я уже не совсем человек, но и мне необходим отдых. Мозг, превратившийся в перегретый реактор, в котором вот-вот расплавятся стержни, требовал немедленной, аварийной перезагрузки. Иначе я просто взорвусь. Или, что ещё хуже, впаду в апатию.

Винтовая лестница, уходящая в каменное чрево особняка, гулко отзывалась на мои шаги. Несколько витков вниз, в прохладу подземелья, и вот она — тяжёлая, окованная потемневшей медью дверь. Ручка её была отполирована до блеска. За этим порогом лежало моё маленькое убежище, мой личный лазарет для души. Мир пара, воды и благословенной тишины.

Стоило мне приоткрыть створку, как горячий пар ударил в лицо плотной, почти осязаемой стеной, словно я заглянул в глотку дракона. Воздух внутри был густой, влажный, напоенный ароматами смолы копейника, распаренного дерева и терпких, горьковатых масел. В огромной чугунной печи глухо, утробно потрескивали камни, перешёптываясь на своём древнем, геологическом языке и отдавая накопленный за протопку жар. Дверь за моей спиной закрылась с глухим, окончательным стуком, отрезая суетный, безумный внешний мир и оставляя его где-то там, наверху.

Когда я опустился на нижний полок в парной, тело отозвалось почти болезненным стоном. Каждая клетка кожи вспыхнула тысячами невидимых иголок, мышцы, привыкшие быть в постоянном тонусе, свело короткой, злой судорогой. Дыхание на миг сбилось, лёгкие обожгло. Я заставил себя сидеть неподвижно, сцепив зубы, принимая этот первый термический удар как должное. Нужно было перетерпеть. И тогда, спустя минуту или две, внутри что-то тяжёлое, зажатое в стальной кулак где-то под рёбрами — наверное, сама душа, — наконец дрогнуло. И разжалось. Я медленно, со свистом выдохнул, опуская плечи, позволяя беспощадному жару делать своё дело — выгонять из пор въевшуюся пыль дорог и усталость, а из головы — рой назойливых мыслей.

Когда я, пошатываясь, как пьяный, вышел из парной в мыльное отделение, две из моих жён уже были здесь.

Лиана Шёпот Волны и Нейла Чёрная Вода. Две из моих жён.

Они стояли у кромки небольшого бассейна с ледяной водой, обнажённые, и в полумраке, разбавленном светом масляных ламп, казались ожившими статуями из забытых античных храмов. Их нагота была естественна и лишена пошлой стыдливости. Это была красота стихийная, древняя и дикая.

Лиана, с кожей цветом напоминавшей топлёное молоко или дорогой фарфор, или, быть может, слоновую кость поцелованную солнцем, двигалась с той плавной, текучей, ленивой грацией, что свойственна лишь женщинам из Народа Белого Озера. Её волосы, влажные и тяжёлые, лежали на плечах тёмным плащом, прикрывая высокую полную грудь с набухшими от жара сосками. Капли конденсата скатывались по изгибу её бедра, очерчивая линию, совершенную в своей геометрии.

Нейла же была иной. Гибкая, смуглая, словно отлитая из бронзы, она таила в себе хищную грацию пантеры. В каждом повороте её головы, в том, как она откидывала мокрую прядь с высокого лба, сквозила скрытая сила. Её чуть раскосый взгляд из-под полуопущенных ресниц был пронзителен и тёмен, как омут. Живот был плоским и твёрдым, а бёдра — крутыми, обещающими не покой, но бурю. Взгляд этой супруги, томный и глубокий, скользил по мне, изучая, оценивая степень моего изнеможения с практичным интересом.

В их наготе не было пошлости, лишь древняя, языческая естественность. Они не прикрывались, не жеманились. Они знали, зачем они здесь.

Без суеты, без единого лишнего слова, они занялись мной. Им не нужно было ничего объяснять, не нужно было просить или направлять. Женская интуиция, помноженная на опыт, подсказывала им лучше любых слов, что нужно мужчине, вернувшемуся с охоты, где стать дичью он сам имел не нулевые шансы. И дело тут было вовсе не в примитивной похоти, а в ритуале возвращения к жизни и восстановлении их супруга.

Я опустился на тёплый каменный лежак, отполированный и твёрдый. Лиана зачерпнула подогретой воды из кадки и плеснула на меня. Вода пахла травами. Затем их нежные и мягкие, но удивительно сильные руки легли на моё тело.

Лиана опять зачерпнула воду из деревянной шайки и плеснула мне на спину. Вода была горячей, с пеной душистого мыла. Её ладони, мягкие и скользкие, заскользили по моим плечам, смывая пыль дорог и копоть пожарищ. Я чувствовал, как её грудь иногда касается моей спины — мимолётно, дразняще, и от этого прикосновения по позвоночнику пробегал электрический разряд.

Нейла занялась ногами. Её пальцы, сильные и цепкие, впились в икры, находя узлы боли. Она разминала мышцы безжалостно, но умело, и в этой боли было высшее наслаждение. Я закрыл глаза, отдаваясь ощущениям.

Пар поднимался волнами, оседая на наших телах. Я чувствовал запах их кожи — мускус, влага, цветы и женское. Руки Лианы спустились ниже, к пояснице, круговыми движениями расслабляя струну напряжения. Она навалилась на меня всем телом, используя свой вес, и я ощутил упругость её живота и мягкость бёдер, прижавшихся к моему боку.

— Тише, мой господин, тише, — прошептала она, и голос её был подобен шелесту прибоя. — Отдай нам всю свою усталость и тяжесть.

Нейла перешла к рукам. Она массировала предплечья, каждый палец, ладони, огрубевшие от рычагов управления и рукояти меча. Её прикосновения были контрастом — жёсткость и нежность, лёд и пламень. В какой-то момент её рука скользнула по внутренней стороне бедра, опасно близко к паху, но не переступила черту. Это была игра на грани, танец на лезвии бритвы, призванный разбудить во мне жизнь, а не просто желание.

Боль уходила. Мышцы под их ладонями плавились, теряли свою каменную, неестественную твёрдость, превращаясь снова в человеческую плоть. В голове, затуманенной жаром и негой, всплывали и тут же лопались, как мыльные пузыри, обрывки мыслей — о стене, что должна вырасти до небес, о гарнизоне, ждущем приказа, о Пипе с её картами и о плантаторах, и ещё тысяче и одной проблеме. Всё это растворялось в обволакивающем тумане и ритмичном давлении чутких, нежных рук.

Я молчал. Слова были излишни, они лишь разрушили бы магию момента. Когда жар окончательно спал и тело стало ватным, послушным, словно заново отлитым, я в свою очередь уделил внимание супругам и… Кто из нас остался более довольным совместно проведённым временем можно было только догадываться.

Когда я уже одетый поднялся в гостиную, прохлада обдала разгорячённую кожу, заставив её покрыться мурашками. Здесь, за столом, уже всё было готово. Еда стояла простая, обильная, без вычурных аристократических изысков, которыми любят пускать пыль в глаза. Огромное блюдо с кусками жареного мяса, истекающего прозрачным соком, гора свежего, ещё теплого хлеба, от которого шёл умопомрачительный дух, миски с овощами и запотевший кувшин с холодным морсом, в котором плавали кисловатые ягоды карзы.

Семья была в сборе. Мои жёны сидели вдоль стола, их негромкие разговоры сливались в уютный гул, слышался смех, звенела посуда. Пахло домом.

На мгновение, всего на один краткий, предательский миг, возникло опасное ощущение покоя. То самое сладкое чувство, которое заставляет воина опустить щит и забыть, что за толстыми стенами этого особняка мир готовится рухнуть в бездну. Что этот уют, свет ламп, смех — лишь крошечный, эфемерный островок в бушующем океане хаоса, и существует он лишь до тех пор, пока я держу над ним небо, как мифический Атлант.