Звездная Кровь. Изгой X

468

Под тяжёлой поступью боевого меха дрожала кладка. Стены Манаана я спроектировал на совесть, вложив в чертежи всю свою инженерную мысль и математическую точность. Строители, призванные при помощи Звёздной Крови, работали с нечеловеческим усердием. И всё же, несмотря на гранит и магию, враг находил слабое место с той же неизбежностью, с какой гнилая вода находит в камне невидимую глазу трещину, чтобы разорвать его изнутри, когда ударят морозы.

Я вывел имп к самому опасному участку, туда, где возле повреждённой башни зияла прореха в нашей обороне, и встал так, чтобы своей пятнадцатиметровой тушей закрыть подступы к шатким лестницам. Многотонный корпус Импа заслонил собой, точно щитом, изъязвлённую часть стены и остов башни от прямых попаданий. Это было единственное, что я мог дать городу прямо сейчас, в эту секунду, пока на верхнюю площадку башни, задыхаясь и спотыкаясь, бежал новый пулемётный расчёт взамен убитого, а санитары тащили вниз тех, кому уже, быть может, не суждено увидеть рассвет.

Разумеется, урги громоздили осадные лестницы и с обезьяньим проворством карабкались по узловатым верёвкам. Они не могли не видеть пятнадцатиметровую боевую машину. И их вой, до того напоминавший гул прибоя, вдруг изменился. Он стал тоньше, пронзительнее, злее, в нём зазвучала нота истерической и безнадёжной радости. Словно безумцы, враги бросались к ногам импа, пытались бить по броневым плитам своими жалкими топорами, тяжёлыми молотами, зазубренными копьями, будто в самом деле верили, в своём диком помрачении, что несокрушимую композитную броню можно пробить куском железа или что машину смерти можно напугать диким криком.

Зрелище это было по-своему грандиозным и жалким. Некоторые из них, потеряв всякий инстинкт самосохранения, пытались прыгать прямо на корпус, цепляться когтями за выступы, лезть вверх, к кабине, подобно тому, как лесные муравьи с яростным упорством лезут на грубый солдатский сапог, вознамерившись загрызть великана.

Я дал несколько коротких, скупых пулемётных очередей вниз, по тем, кто уже висел на стальной ноге. Они посыпались вниз, беспорядочно, глухо ударяясь о камни. Крупный калибр на такой ничтожной дистанции не оставлял живой плоти никакого выбора. Тяжёлые пули превращали атакующих в кровавые обрубки, разрывали их тела вместе с жалкими доспехами на безобразные части, отрывали руки, ноги и головы с той ужасающей лёгкостью, с какой ребёнок отрывает крылья мухе.

Я не испытывал ровным счётом ничего. Ни мстительной радости, ни праведного гнева, ни даже человеческого отвращения, разве что слегка, где-то в подложечке, мутило от чудовищного количества пролитой крови, но последнее было скорее состоянием психологическим, нежели физиологическим. Душа моя омертвела. Словом, действовать мне это никак не мешало, а напротив, даже помогало. Внутри проснулось то самое, особое рабочее чувство старого мясника, который, стоя по колено в жиже на бойне, давно перестал думать о том, что вот эту конкретную тёплую, дышащую тушу, которую он сейчас освежует, когда-то звали ласково Бурёнка, Зорька или Борька. Для него это лишь мясо и работа, которую нужно закончить до обеда. Так и я просто убирал лишнюю биомассу.

На какое-то зыбкое мгновение мне показалось, что бешеный натиск иссяк. Урги, поняв тщетность своих усилий, начали отступать от моего сектора, откатываться, как мутная волна от скалы. Значит, я всё делал правильно. Значит, мой расчет был верен. Я решил закрепить этот малый успех и, не давая им опомниться, сделал несколько выстрелов из тяжёлых огнемётов. Струи густой липкой огнесмеси ударили в толпу, заливая подступы к стене и основание башни ревущим, жарким чадным, пламенем. Огонь пожирал всё. Именно в эту секунду, когда я уже почти поверил в свою неуязвимость, в нас прилетело.

Чистая, концентрированная ударная волна, плотная, почти материальная, словно сам воздух сгустился в чугунный кулак. Имп, мои пятнадцать метров стали и мощи, пошатнулся, жалобно заскрипев сочленениями, словно по корпусу ударили гигантским, небесным молотом.

Внутри тесного, душного кокпита ремни безопасности с такой силой впились мне в плечи, что перехватило дыхание, и на краткий, но бесконечно долгий миг меня грубо выбросило из режима нейросопряжения. Связь с машиной оборвалась. Я перестал быть железным колоссом и снова стал слабым, уязвимым человеком, запертым в консервной банке.

Я больно прикусил язык. Во рту солоно и гадко. Ощутив этот железный вкус собственной крови, мне захотелось грязно выругаться, обложив трёхэтажным матом всё это грёбаное Единство и Восходящих с Едиными в придачу. Это уже не шутки, а что-то или кто-то серьёзный вступил в игру, а я тут, внутри неповоротливого боевого робота, возвышаюсь над стеной и изображаю из себя отличную, жирную мишень для упражнений в магии. Страх, липкий и холодный, шевельнулся в животе — не за себя даже, а за ту нелепость, с которой всё может закончиться.

Собрав волю в кулак, я нырнул обратно в режим нейросопряжения. Реальность снова вспыхнула перед внутренним взором, расцвеченная тактическими метками. Я увидел, что удар пришёл откуда-то из середины второй волны наступающих, из плотной, шевелящейся кучи, где урги стояли тесно, плечом к плечу. Там, среди серых звериных тел, кто-то поднял руки к небу, и воздух вокруг него вспух, дрожа и переливаясь, как мыльный пузырь, готовый лопнуть смертью.

Я дал туда залп без раздумий. Ещё не хватало, чтобы в нас с импом прилетело что-то посерьёзней. Механические конечности меха поднялись, повинуясь моей ярости, и изрыгнули ответный огонь. Три тяжелых снаряда из автопушки ушли в цель. Потом ещё три, вдогонку. За ними длинная очередь на пять выстрелов, вспарывающая землю и плоть. Для верности, чтобы уж наверняка, я залил этот проклятый участок плотным пулемётным огнём, превращая квадрат в филиал преисподней.

Строй рассыпался. Урги падали, скошенные свинцовой косой. Кто-то пытался отползти, оставляя за собой кровавый след. Я не увидел сквозь дым и пыль врага со статусом Восходящего, не увидел его лица, но я знал — он там был. И он получил своё. Эффект был налицо — тот самый вспухший, дрожащий пузырь магии исчез, лопнул беззвучно, строй врага развалился, превратившись в паникующую толпу. И да, самое главное — заклинания оттуда больше не летели.

В этот момент внутри моей собственной головы, в том тёмном углу сознания, где гнездился чуждый разум, вдруг захохотал металлический голос импа — низко, зло, с неуместным механическим торжеством:

— Видишь, мотылёк-одндневка⁈ Видишь, как они лопаются и ломаются⁈ Это просто мешки с костями! Ломай их полностью! Топчи их! Круши в пыль! Втаптывай в грязь!

Умом, той холодной его частью, что ещё оставалась человеческой, я прекрасно понимал, что имп — это всего лишь боевая машина, сложный механизм, оружие. Он не создан для приятных бесед, у него не может быть души. И вроде бы я с ним свыкся, но как же он меня раздражал иногда! Это сладострастие разрушения, звучащее в моей голове, было вишенкой на пышном торте творящейся вокруг фантасмагории.

С трудом удержавшись от того, чтобы вслух послать его к мабланьей маме и ещё дальше, я сцепил зубы и принялся методично отрабатывать по новым источникам, откуда время от времени прилетали заклинания.

С безликой массой простых ургов наши бойцы на стенах пока справлялись привычным ручным стрелковым оружием и пулемётами. Но время шло, неумолимо отсчитывая минуты нашей жизни. После обеда стало заметно, до боли очевидно, что бесконечные патронные ленты на башнях начали подходить к концу. Пулемётные очереди, прежде длинные и заливистые, стали короче, экономнее. Это чувствовалось даже по звуку, по самому ритму боя. Вместо ровного, уверенного «лающего» ритма, который вселял надежду, появились паузы — нервные, рваные, опасные тишиной. Стволы молчали дольше, чем стреляли.

Это молчание говорило громче любых криков. Оно означало, что совсем скоро боеприпасы закончится. И тогда нам придётся драться тем, что останется в руках — штыками, прикладами, ножами, мечами, а то и просто зубами и ногтями, вгрызаясь в глотки врагам, как звери. И эта мысль, холодная и ясная, стояла передо мной во весь рост.