Звездная Кровь. Изгой X

458

Моё внимание привлёк один из бойцов Красной Роты, совсем ещё мальчишка, на вид не старше двадцати. Лицо перемазано сажей, но сквозь неё проступает бледность, и это был не страх, а напряжение. Он высунулся из укрытия ровно настолько, чтобы перезарядить винтовку. В этот момент шальная пуля, прилетевшая с того берега, чиркнула по его наплечнику, выбив сноп ярких искр. Металл жалобно взвизгнул.

Любой нормальный человек, повинуясь инстинкту, дёрнулся бы, пригнулся, спрятал голову в плечи. Но этот парень даже бровью не повёл. Спокойно, отработанным до автоматизма движением, он сменил магазин, снял затвор с задержки, досылая патрон в патронник, и снова припал к прицелу. В его взгляде, который я успел перехватить, не было ни страха, ни азарта, ни ненависти. Только холодная, ледяная сосредоточенность профессионала, выполняющего тяжёлую, грязную работу. Он был винтиком в этой машине убийства, и винтик этот был сделан из высокосортной стали.

А на том берегу творился ад. Урги уже не рычали. Они визжали. Визжали тонко, пронзительно, как свиньи на бойне, осознавшие, что выхода нет. Их боевой дух, державшийся на численном превосходстве и дикой ярости, сейчас планомерно ломался под методичным перемалыванием. Те, кто пытался поднять голову, чтобы ответить огнём, тут же получали пулю. Те, кто в панике оставался лежать, накрывались осколками гранат. Те, кто пытался отползти назад, в спасительную тень леса, упирались в спины и ноги своих же соплеменников.

В таких местах война перестаёт быть искусством манёвра и превращается в банальную, пошлую давку. Образовалась «пробка» из тел. Уцелевшие топтали раненых, раненые цеплялись за тех, кто ещё стоял на ногах. Я видел, как один ург, бросивший оружие, метнулся в сторону, споткнулся о чьё-то неподвижное тело, упал и тут же оказался под ногами напирающей сзади толпы. Его не добили выстрелом. На это никто не стал бы тратить патрон. Его просто затоптали. Он исчез под коваными сапогами, под тяжёлыми щитами, под чужими, пахнущими потом и страхом ногами. Даже крика его не было слышно в общем гуле — он просто перестал существовать как единица, став частью кровавого месива под ногами выживших.

Весь противоположный берег превратился в одну сплошную, шевелящуюся мишень. И мы, методично, безжалостно и, надо признать, эффективно, вколачивали эту мишень в небытие. «Красная Рота» работала, как хорошо отлаженный механизм, перемалывая кости и судьбы, и над всем этим, как злой демон войны, возвышалась фигура Виктора ван дер Киила, посылающего всё новые и новые порции смерти на головы врагов.

Я смотрел на это из кабины импа, чувствуя дрожь машины, и думал о том, сколь тонка грань между цивилизованным человеком и зверем, и как легко эта грань стирается, когда в дело вступает крупный калибр. Но думать было некогда. Нужно было стрелять, ракетную установку уже перезарядили.

— НУ ЧТО, МОТЫЛЁК-ОДНОДНЕВКА? — голос импа, синтетический и лишённый человеческих обертонов звук, ворвался в моё сознание, вырвав из мрачного созерцания чужой агонии.

Он звучал не в ушах, а сразу в затылке, резонируя с костями черепа.

— ПОРА И НАМ ВНЕСТИ СВОЮ ЛЕПТУ В ЭТОТ ПРАЗДНИК ЖИЗНИ. ИЛИ ТЫ ПЛАНИРУЕШЬ ОСТАВИТЬ ВСЮ СЛАВУ ЭТИМ ПЕХОТИНЦАМ?

Я скривился. Слово «слава» в данном контексте звучало явно неуместно. Здесь, среди разорванных тел и кишок, намотанных на коряги, слава пахла не лавровым венцом триумфатора, а содержимым пробитого кишечника и тоннами сгоревшего пороха.

— Слава — удел мёртвых героев, — буркнул я в ответ. — Живым нужны сухие штаны. Меняем позицию. Цель — центральная секция моста. Там образовался тромб, и мы должны его вскрыть.

Пятнадцать метров легированной стали, напичканной электроникой и ненавистью, рванули с места. Мы устремились вниз по склону, к воде, набирая инерцию лавины. Земля дрожала под нашими ногами, передавая эту дрожь всему живому в радиусе полукилометра. Каждый шаг машины был маленьким землетрясением. Мы неслись прямо в Ад, и я, с холодным фатализмом, знал, что Пекло нас уже заждалось, подготовив свои лучшие котлы.

Наше приближение стало тем последним аргументом, который добивает колеблющихся. Психология толпы — страшная вещь, а психология толпы, загнанной в ловушку, страшна вдвойне. Урги, барахтающиеся в воде, услышали этот ритмичный грохот, увидели надвигающуюся стальную гору и попытались отступать. Но отступать было некуда. Физика тел сыграла с ними злую шутку. Сзади на них давила масса своих же обезумевших от страха сородичей, спереди была холодная, равнодушная вода и мы — вестники скорой расправы.

Началась давка. Ещё один ург, потеряв рассудок, бросился в сторону, надеясь проскользнуть, но споткнулся о тело убитого товарища. Он упал, и тоже оказался под ногами других. Его судьба была решена в доли секунды. Тяжёлые, окованные железом сапоги, когтистые лапы, приклады винтовок — всё это обрушилось на него. Его затоптали так быстро и так основательно, что он исчез в грязи, смешался с илом, перестал существовать как отдельная биологическая единица, превратившись в часть пейзажа.

Пулемёты меха вошли жуткий синкопированный ритм. Это была не стрельба, а работа швейной машинки. Длинные кинжальные очереди прошивали воду и прибрежную полосу, взбивая фонтаны брызг и песка. Поверхность реки превратилась в кипящую кашу.

Урги под этим огнём дёргались, как сломанные куклы, чьи нити перерезал пьяный кукловод. Крупнокалиберная пуля не делает аккуратных дырочек. Она рвёт ткани, дробит кости в муку, выворачивает наизнанку. Одного здоровяка разворотило прямо на бегу. Пуля попала ему в поясницу, и я видел в оптику, как его торс неестественно дёрнулся вперёд, обгоняя ноги. Он сделал ещё шаг по инерции — страшный, механический шаг уже мёртвого тела — и развалился на части, рухнув на колени, словно его выключили изнутри, перерубив главный кабель питания.

Другой, пытаясь защититься от свинцового ливня, вскинул тяжелый пехотный щит. Наивный жест. Пулеметная очередь ударила в щит с силой отбойного молотка. Металл вырвало из рук вместе с пальцами, а сам ург отлетел назад, его руки остались висеть вдоль тела странно, неправильно, вывернутые в суставах под неестественными углами. Он осел в воду, глядя на свои изуродованные конечности с тупым недоумением.

— ДИСТАНЦИЯ СОКРАЩАЕТСЯ. РАКЕТНЫЙ ЗАЛП, — скомандовал я/мы, помечая сектор обстрела на тактическом экране.

Ракетная установка на спине импа отработала короткой, злой серией. Снаряды ушли с протяжным, душераздирающим воем, оставляя за собой дымные шлейфы. Через мгновение участок берега, где скопилась особенно плотная группа врагов, перестал существовать в своей прежней топографической форме. Взрывы вывернули песок наизнанку, подняв в воздух тонны грунта, воды и биологических фрагментов.

Это было похоже на извержение вулкана в миниатюре. Ургов подбрасывало вверх, как тряпичные игрушки, рвало на части, размазывало по поверхности. Взрывная волна действовала как гигантский пресс. Один из снарядов угодил точно в группу, которая с упорством муравьёв тащила огромное бревно для переправы.

Вспышка — и реальность исказилась. Бревно исчезло, превратившись в облако щепок. Урги исчезли, распавшись на атомы. На их месте осталась дымящаяся уродливая воронка, мгновенно начавшая заполняться мутной кровавой жижей и дымящимися обломками доспехов. Там, где секунду назад были живые существа с их страхами, надеждами и злобой, теперь было лишь дымящееся ничто.

Мы ворвались на мелководье, подняв тучу брызг высотой с трехэтажный дом. Наш заход в воду стал для ургов не столько тактическим поражением, сколько ударом по нервной системе. Волна, поднятая многотонной тушей меха, накатилась на тех, кто стоял по пояс в воде, сбивая их с ног как кегли.

Начался хаос. Кто-то упал лицом в воду и сразу начал захлёбываться, потому что паника спазмирует горло и не даёт правильно вдохнуть. Кто-то, барахтаясь, попытался подняться, хватаясь за соседей, топя их, и тут же попадал под нашу неумолимо надвигающуюся массу.

Я видел через нижние камеры обзора, как один ург, потерявший ориентацию, оказался прямо под массивной гидравлической опорой импа. Он поднял голову, и в его взгляде, устремлённом на опускающуюся стальную плиту, застыл абсолютный, леденящий ужас. Он даже не успел закричать. В следующий миг он стал плоским. Броня его доспеха хрустнула, как яичная скорлупа. Рёбра продавились внутрь, превращая грудную клетку в кровавое месиво. Кровь выдавило по воде тёмным, густым кольцом, и на поверхности остались только крупные пузырьки воздуха — вода выдыхала вместо него, ставя точку в его бессмысленной биографии.