Звездная Кровь. Изгой X

461

Погода окончательно испортилась. Небо, словно устав наблюдать за безобразием, творимым под ним, решило задернуть занавес. Воздух был подобен тёплой, прокисшей субстанции, будто гигантский невидимый повар небрежно размешал в котле долины туман, речные испарения и гарь, да так и забыл процедить. Влажность, густая и липкая, забивалась в глотку, оседала на коже противной плёнкой, от которой хотелось немедленно отмыться, и казалось, что даже мысли двигались медленнее.

Над равниной тянулись мутные облачные пласты, сквозь которые с трудом, как сквозь грязное бутылочное стекло, угадывались исполинские ветви далёкого Игг-Древа. Древо сегодня не вдохновляло своим величием и не обещало защиты от вечной ночи. Оно словно бы с брезгливым равнодушием наблюдало за нашей вознёй здесь.

Мой мех, пятнадцатиметровая громада легированной стали, качнулся и зашагал вдоль дороги. Машина вела себя безукоризненно. Мех аккуратно, почти вежливо переступал через глубокие рытвины, заполненные дождевой водой, стараясь не обрызгать бредущих рядом людей. Имп, казалось, понимал, что сейчас не время для показательного зверства или демонстрации мощи, которые являлись его второй натурой. Сейчас было время скорби и логистики выживания.

Я, сидя в чреве кабины, наблюдал за округой через сложную систему камер, датчиков и сенсоров. Мой взгляд скользил по экранам, фиксируя людские потоки, повозки, носилки, но не задерживаясь на них дольше, чем того требовала оценка ситуации. Передо мной тянулась длинная, утомительно однообразная, как дурной сон, экспозиция человеческого горя, разложенного по сортам, словно товар на складе бракованных изделий.

Здесь брели раненые ходячие — те, кому посчастливилось сохранить ноги, но не повезло с остальным. Они шли, поддерживая друг друга, напоминая сюрреалистических сиамских близнецов, сросшихся плечами и судьбами. Ехали раненые лежачие — эти напоминали восковые куклы, брошенные в телеги как попало. Их лица уже приобрели тот характерный землистый оттенок, который безошибочно указывает опытному глазу на большую кровопотерю и близкое дыхание вечности.

Встречались и мёртвые сохранившие тело, и павшие не вполне целые, прикрытые грязными рогожами, из-под которых торчали то рука в изодранном рукаве, то сапог с неестественно вывернутой ступнёй.

Люди плакали. Но это был не истеричный, громкий плач. Сил на истерику уже не было. Некоторые возносили молитвы к равнодушному Трону Вечности, путая грязные ругательства с именами Единых. Другие просто смотрели под ноги, в чавкающее месиво, словно надеялись обнаружить там, среди навоза и глины, инструкцию, объясняющую, как жить дальше, когда привычный мир рухнул, а за порогом твоего дома обнаружилась не цветущая клумба, а звериный оскал войны.

Повозки скрипели. Упряжные животные шли с тупым упорством, какое появляется у живых существ, когда их бьют не кнутом, а непреодолимыми обстоятельствами.

Я же искал среди этого бедлама всего одно лицо.

И вовсе не потому, что был сентиментален. Просто существуют активы, которые нельзя списывать со счетов. Даже в условиях войны. Особенно в условиях войны. Дана Быстрый Плавник была именно таким активом. Ценным, редким и незаменимым. Мать моего сына и моя старшая супруга.

От этого собственного ледяного хладнокровия мне самому порой делалось несколько не по себе, где-то в глубине души шевелился червячок сомнения — человек ли я ещё? Но я гнал эти мысли прочь. Я знал, что найду её. Даже если придётся остановить этот хаотичный обоз, даже если придётся разгрести эту человеческую кашу собственными руками. Потому что если Единство или судьба решили забрать её у меня сегодня, им придётся иметь очень неприятный разговор с серебряным Восходящим Киром из Небесных Людей. А я в гневе бываю крайне неубедителен в роли смиренного просителя.

Мех остановился, издав прощальный вздох гидравлики. Я выбрался из кокпита, спустился вниз и пошёл сам. Быстро. Почти бегом. Под ногами хлюпало, чавкало, пыталось утянуть сапоги.

Я проходил мимо носилок, с которых капало что-то тёмное. Мимо телег с людьми, чьи лица напоминали маски из дешёвого воска. Мимо мешков с провиантом, сваленных в кучу, и ящиков с боеприпасами, уложенных, напротив, до неприличия аккуратно — война любит порядок только в средствах убийства. Видел руки, всё ещё судорожно сжимающие винтовки и копья, хотя пальцы уже побелели. Видел взгляды, направленные куда-то поверх происходящего, в ту точку пространства, где обычные человеческие разговоры теряют всякий смысл.

Река Исс-Тамас была справа, под холмом, который обоз должен был перевалить. Я её чувствовал кожей, хотя за спинами людей и нагромождением повозок почти не видел свинцовой воды. Воздух над рекой был иным. Тяжёлым, насыщенным железом. Обычный влажный речной воздух, но в нём теперь было слишком много лишних примесей. Запаха свежей крови, гнилостного духа ила, аромата мокрой древесины, пороха и чужих, неправильных решений. Там пахло смертью, поражением одних и свирепой, животной радостью других.

Энаму и Лиану я заметил сразу. И даже не по их яркой, экзотической для этих мест внешности. Мои супруги, увы, сейчас слились с общей серо-бурой массой обоза, перемазались, как черти, и внешне мало чем выделялись из толпы беженцев. Я зафиксировал их по манере движения.

Лиана двигалась широко, властно, по-хозяйски. Даже здесь и сейчас. Она не бегала, не суетилась, не заламывала рук. Она распоряжалась пространством и людьми вокруг себя. Лиана отодвигала людей изящным, но удивительно крепким плечом, командовала короткими рублеными жестами, перекладывала тела раненых с той деловитой жёсткостью человека, для которого жалость никогда не была и не будет заменой ответственности. В ней чувствовалась сила санитара, способного в одиночку вытащить раненого с поля боя.

Энама была другой. Она работала тише, незаметнее. Почти скользила между телег как тень. Не командовала и никого не направляла. В ней не было спешки, зато ощущалось присутствие какого-то внутреннего хронометра, ведущего обратный отсчёт. Будто она всё время знала с точностью до секунды, сколько времени осталось у каждого, кто лежит перед ней, и старалась распределить свои силы математически верно.

Дана лежала на телеге поверх тюков с каким-то тряпьём. Под ней расплывалось тёмное, тяжёлое, уже начавшее подсыхать по краям пятно крови. Дана дышала коротко, поверхностно и болезненно, стараясь не тревожить рану. Лицо её побледнело до синевы, губы пересохли и потрескались, напоминая пергамент. Однако взгляд… Взгляд оставался удивительно ясным, злым и сосредоточенным. В нём не было смирения жертвы.

— Господин… — выдавила она, едва увидав меня над собой и… улыбнулась. — Видели бы вы сейчас своё лицо…

Я взял её за руку. Ладонь была холодной, но хватка моей супруги оказалась неожиданно крепкой. Слишком крепкой для человека, которого, по всем медицинским показателям, «уже унесли». Она держалась за меня так, как утопающий держится за обломок мачты, или, вернее, как за принятое решение. Этот факт, эта физическая сила в её пальцах мгновенно развеяли мою раздражительность и злость на новоявленных супруг, решивших вместо положенного медового месяца устроить себе экскурсию в зону интенсивных боевых действий.

— Дана… Вот… Зачем тебе нужно было вести ополчение? — спросил я просто, без лишних предисловий, сдерживая ругательства. — Неужели ты думаешь, что моего непосредственного участия, участия «Красной Роты», импа и всей огневой мощи, которую мы представляем, в этой заварухе не хватило бы для решения проблемы?

— Я повела людей, мой господин, — ответила она тихо, но твёрдо, без тени оправдания и раскаяния в голосе. — Они бы рассыпались при первом же залпе. Разбежались бы как перепуганные остророги. Им нужен был ориентир. Знамя. Если бы мы, знатные, не стали сражаться за свой город, кто бы тогда вообще стал?

— Ты не обязана была идти, — жёстко, с металлическими нотками оборвал я её. — И тем более, ты не обязана была идти первой, подставляя грудь под пули. У тебя есть другие обязанности. Ты мать, глупая…

— Именно из-за этого я обязана была показать им, из какой икры мы вылупились, — не менее жёстко, стараясь попасть в мой тон, ответила Дана, но тут же поморщилась от острой вспышки боли, пронзившей тело. — Лозунги не удержат строй…

— А что удержит? — хмыкнул я.

— Люди, понятие чести и личный пример… мой господин…

Энама, закончившая перевязывать чью-то руку, подняла голову и посмотрела на меня своими тёмными, спокойными глазами.

— Я была категорически против того, что мы все должны идти сюда, — заметила она ровным голосом, вытирая окровавленные руки о подол передника и поправляя «Суворов». — Сразу говорила Дане это в лицо, ещё в усадьбе…

— И что? — спросил я, переводя взгляд с одной на другую.

— Она пошла бы всё равно, — обиженно дёрнула плечами Энама. — Потому что она упрямая, как тауро, а вы, господин, почему-то любите именно таких… Неудобных и строптивых.

— Я всех вас ценю и уважаю, — автоматически ответил я.

— Вот именно, — улыбнулась Энама, но глаза её остались грустными.

Лиана, склонившаяся над Даной, добавила мягко, не поднимая взгляда от повязки, которую она поправляла с удивительной нежностью:

— И ещё потому, что она знала, что вы потом, когда всё закончится, не станете злиться по-настоящему и кричать. Вы добрый, господин… Глубоко внутри…

«Добрый», — мысленно усмехнулся я. Это слово применительно ко мне звучало как злая шутка или диагноз. Интересно, они это решили из-за того, что я не застрелил Дану когда, мог и имел на это полное право?

Дана, услышав это, слабо усмехнулась, но улыбка тут же превратилась в гримасу боли.

— Супруг наш, — прошептала она, — нужно было действовать быстро. Никто не ждал, что урги начнут наводить переправу через Лагуну. Это был сюрприз. Если бы не лазутчики Народа Белого Озера, то мы и вовсе бы их проморгали, как слепые щенки мабланов. Мысль о том, что могут прийти и убить тебя в собственной постели, пока ты спишь… Это, знаете ли, придаёт удивительной уверенности и решимости, господин.

Я выпрямился и посмотрел в сторону реки.

Вода шла тяжёлыми, маслянистыми полосами, закручиваясь в водовороты. По поверхности плыл мусор войны: обломки досок, расщеплённые щиты, кожаные ремни, какие-то тряпки. Иногда всплывало что-то крупное, белесое, и тут же уходило вниз, увлекаемое течением или подводными обитателями. На мелководье тела убитых — и наших, и чужих — собирались в жуткие завалы, перемешиваясь с илом и корягами.

Урги уже смекнули, что это им на руку. Практичные твари не стали расчищать русло. Они принялись громоздить свою понтонную переправу прямо поверх мертвецов. Они вбивали сваи прямо в грудные клетки, укрепляли завалы трупами, как мешками с песком. Где-то просто бросали настил на спины плавающих тел.

Я видел, как урги шли по этому мосту из плоти. Шли уверенно, деловито, топча бывших врагов и соратников. Они шли по нему, как по досадной ошибке в наших расчётах, которую они с успехом использовали. И от этого зрелища внутри у меня начинал закипать гнев.