Звездная Кровь. Изгой X

459

Ещё одного врага снесло нашим корпусом, как тараном. Он не успел отскочить, и удар стального бедра отбросил его на торчащее из воды бревно разрушенного понтона. Это было отвратительно. Тело ударилось о дерево с мокрым шлепком, сложилось пополам в пояснице так, как человек складываться не должен, и из разорванного живота вылетело всё, что обычно скрыто брюшной стенкой.

Серые, сизые петли кишечника всплыли в мутной воде, зацепились за обрывок стального троса. Течение натянуло их, как мокрую верёвку, и они лопнули, брызнув содержимым, когда волна снова дёрнула тело. Ург, вопреки всем законам физиологии, ещё был жив. Он пытался ползти, тянулся руками к берегу, но руки у него уже были чужие, непослушные, они скребли воздух, не находя опоры. Он двигался только потому, что инерция жизни сильна, и орда ургов не умеет останавливаться даже перед лицом смерти.

Его мучения прекратил один из наших союзников. Рядом с агонизирующим обрубком беззвучно всплыл озёрник. Гладкая чешуя доспехов блеснула в сумерках. Одним текучим, экономным движением он ухватил урга за остатки амуниции и рванул вниз. Ург исчез под водой мгновенно, как мусор, сметенный со стола. На поверхности остался лишь водоворот, быстро окрашивающийся в розовый цвет.

— ЧИСТО, — прокомментировал Имп. — СЛЕДУЮЩИЙ СЕКТОР.

Я перевёл дыхание, чувствуя, как пот струится по спине под комбинезоном. Машина шагала дальше, перемалывая в ил остатки вражеской армии, а я думал о том, что в этой бойне нет ничего героического. Есть только грязная, тяжёлая работа ассенизатора, убирающего биологические отходы истории. И мех рванул вперёд, рассекая кровавые воды реки, навстречу новым смертям.

Урги, завидев надвигающуюся на них пятнадцатиметровую смерть, на секунду замешкались. Это было то самое мгновение, крохотный зазор в ткани времени, который отделяет живое существо от куска мёртвой органики. Их примитивные мозги, настроенные на схватку с пехотой, дали сбой при виде стального гиганта.

— ПОЛУЧИТЕ, ГРЯЗНЫЕ ЖИВОТНЫЕ! — голос импа, усиленный внешними динамиками до грохота, ударил по полю боя.

Это был не просто звук. Это был физический удар. Динамики выплюнули децибелы, искажённые металлической мембраной, превратив их в инфернальный рёв, от которого, казалось, завибрировала сама вода в реке. Урги, оглушённые этим акустическим молотом, начали оборачиваться, дёргаться, сбиваться в кучу. Строй рассыпался. Некоторые замерли, парализованные ужасом, и эта пауза стала их последним действием в этом мире. Смерть не терпит промедления. Пули наших винтовок, хищные гарпуны озёрников и сама вода находили их именно в этот момент ступора. Крик импа лёг поверх звуков боя — выстрелов, хрипов, плеска — как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Мы врубились в их ряды.

Первый ряд ургов просто смыло. Моя машина прошла сквозь них, как ледокол проходит через тонкую корку льда, как нож сквозь прогорклое масло. Я не чувствовал сопротивления — гидравлика гасила удары о мягкие тела, превращая столкновение в сухую статистику на мониторах. Кого-то отшвырнуло в сторону ударной волной, переломав кости, как сухие ветки. Кто-то ушёл под воду, вдавленный в ил массой металла, и больше не всплыл.

Один ург, особенно крупный, был отброшен прямо на остатки разбитого понтона. Он ударился о деревянный брус с влажным, хрустящим звуком и зацепился бедром за торчащий штырь. Он попытался встать, движимый адреналином и шоком. Рванулся вперёд. Его тело упало в воду, но нога — оторванная чуть выше колена, в лохмотьях кожи и мяса — осталась там, на понтоне, как жуткий трофей. Он ещё секунду держался руками за край плота, глядя на свою конечность тупым, непонимающим взглядом, а потом пальцы разжались, и он исчез в пучине.

Вода вокруг нас кипела. Это был уже не бой, а какая-то дьявольская кухня. Жидкость превратилась в густой бульон из грязи, крови, оторванных конечностей и изуродованных тел. Мясная яма. Здесь нельзя было выжить, если ты не был частью воды, как озёрники, или частью стали, как я. Каждое движение Импа порождало новые волны, и эти волны были красными.

Когда с берегом было покончено, и последние очаги сопротивления были подавлены с неумолимой жестокостью, Витор счёл что для сегодняшнего древодня довольно. Темнота скрыла врагов. Я ещё некоторое время обстреливал ракетами и автопушкой противоположный берег. Но скорее уже на удачу, чем прицельно. А потом боеприпасы закончились. Под прикрытием меха и Красной Роты мы начали отступление к Манаану, чтобы не оказаться зажатыми между берегом и переправившимися в другом месте ургами.

Картина изменилась. Битва сменилась последствиями.

Отстрелявшись до железки, я догнал тянущийся к городу обоз. Это было зрелище скорбное и величественное в своём трагизме. Длинная колонна грузовых паромобилей и возов, запряжённых тауро, похожая на похоронную процессию, только вместо поминальных свечей пропитанные сукровицей повязки, грубые телеги, набитые ранеными и убитыми людьми. Людьми, которые ещё держались за жизнь только потому, что война не дала им права умереть быстро и безболезненно.

Я шёл рядом на импе, возвышаясь над этой рекой страдания, и от этого контраста всё выглядело ещё более гротескным. Пятнадцать метров совершенной, убийственной брони шагали вдоль раскисшей дороги, а по ней брели, ползли и ехали те, кого молох войны уже проглотил наполовину и сейчас лениво пережёвывал.

Тауро шли с опущенными головами, храпя от натуги. Паромобили, чихая паром, ползли на самых низких скоростях. Их колёса вязли в жирной, размятой тысячами ног земле, буксовали, разбрызгивая грязь. У телег немилосердно скрипели оси, и этот монотонный, визгливый скрип почему-то раздражал нервы сильнее, чем крики раненых.

В одной из телег лежал совсем молодой парень, почти мальчик. Его голова была замотана бинтами так, что оставался виден только один глаз и почерневший от копоти рот. Он смотрел в небо, не мигая, и пальцы его судорожно перебирали край грязного одеяла. Рядом с ним сидел ветеран с оторванной рукой, курил короткую трубку и смотрел в пустоту тяжёлым, отсутствующим взглядом.

— ОТЛИЧНАЯ РАБОТА, КОРОТКОЖИВУЩИЙ, — проворчал имп где-то в глубине моего черепа, нарушая траурную тишину кабины. — СТАТИСТИКА ЭФФЕКТИВНОСТИ ПОВЫШЕНА НА СЕМНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ. Я СОВЕРШЕННОЕ ОРУЖИЕ! Я ИХ РАЗДАВИЛ!

Он давил на общий ментальный фон своей привычной, циничной похвальбой, но я держал его на коротком поводке нейроинтерфейса.

— Заткнись, — мысленно приказал я. — Мне нужна тишина.

В таком месте даже тишина становилась оружием. Или лекарством. Слишком громко думаешь — и начинаешь ошибаться. А ошибки сейчас стоят дорого. Я смотрел на лица проходящих мимо солдат. Серые, землистые лица, покрытые коркой грязи и пороховой гари. В их взглядах не было торжества победы. Там была только смертельная усталость и то тупое безразличие, которое приходит, когда человек видит слишком много смерти за слишком короткое время.

Я увидел её не сразу. Глаз, замыленный бесконечной чередой увечий, скользил по фигурам, не выделяя деталей.

Сначала я заметил знакомую посадку плеч — прямую, гордую, несмотря ни на что. Потом почему-то сфокусировался на её копье. Обычное боевое копьё, но она опиралась на него не как на оружие, а как на посох, под таким характерным углом, как опираются, когда нога уже отказывается служить, когда каждый шаг отдаётся вспышкой боли в бедре. И только потом взгляд зацепился за штурмовую винтовку «Суворов», небрежно, но привычно свисающую с плеча, за ремень, за разгрузку, застёгнутую так туго, что ткань натянулась на груди и рёбрах, словно пытаясь удержать тело в форме, не дать ему рассыпаться.

Это была Нейла Чёрная Вода. Моя прекрасная супруга только недавно разминавшая мне мышцы в бане особняка.

Она шла рядом с одной из телег, прихрамывая на левую ногу, но упрямо держась в общем строю. Она не легла в повозку, не позволила себе слабости. На её лице, перепачканном сажей и брызгами чужой крови, не было ни злости, ни животного страха. Там застыло выражение человека, который уже всё для себя решил, взвесил все «за» и «против», понял тщетность бытия и просто делает свою часть тяжёлой, кровавой работы. Это было лицо профессионала, для которого ад — это просто очередное место службы.