Звездная Кровь. Изгой X

475

Локи сразу перешёл к делу. Он стоял на самом краю складского настила, доски которого казалось были насквозь пропитаны рыбьим жиром. Он размашисто указывал рукой, словно начертал незримую линию, отделяющую порядок от хаоса, фронт от тыла. Ладонь его была сухая, жилистая — ладонь привыкшая к тяжёлому труду, к ящикам и сетям, задолго до того, как он обзавёлся даром слова и Стигматом. Около него теснилась небольшая группа мужиков. Они отвечали на его вопросы сухо, без лишних слов, по делу. Локи спрашивал — они коротко кивали, уточняли детали, выкладывали цифры и дополняли задачи деталями, словно складывая из них сложную мозаику. Где сушить рыбу, где коптильни разместить, сколько бочек понадобится, сколько людей потребуется, сколько времени рыба должна продежать в бочках с солью, а сколько провисеть в дыму — всё это выверялось и уточнялось с педантичной точностью.

Я стоял и, откровенно говоря, заслушался. Но какое-то предчувствие неявной угрозы витало, за этими практичными вопросами, за цифрами и расчётами. Самое противное в этом было то, что я не никак не мог понять это предчувствие. То что это было чувство близкой и нарастающей опасности — ясно.

Любой договор, любая сделка в этом городе — лишь краткое затишье перед бурей, обманчивая передышка в нескончаемой борьбе за выживание. Голод подкрадывается неслышно, он начинает с лёгкого толчка, с немого упрёка, а затем обрушивается, словно каменная глыба. Люди, охваченные голодом, превращаются в безликую массу, которая давит и ломает всё на своём пути, ища любую, малейшую лазейку. Сегодня ещё не по-настоящему голодной толпе мягким, податливым показался склад с рыбными запасами.

Внезапно, словно кто-то щелкнул невидимым тумблером, и в очереди у рыбных ворот началась давка. Крик, пронзительный и отчаянный, ударился о доски настила, отскочил и вернулся людям в лица, словно хлесткий удар. Орали о детях, о раненых, о наёмниках, о самих озёрных, о справедливости, о праве на жизнь. Каждый крик, каждое слово, словно щепка в костре, добавляло жара, усиливало напряжение. Толпа давила спереди, ровно и неумолимо, словно паводок, и в этом давлении я, словно провидец, видел образ будущих проблем, образ надвигающегося бунта, если сейчас дать этой массе хоть малейшую возможность для прорыва.

Я поднялся на ступень у двери склада, стараясь, чтобы меня было видно всем. Листы со списками плотно прижал к левому боку, а правую ладонь поднял вверх, над головами, словно дирижёр, пытающийся удержать в узде разбушевавшийся оркестр. Держал её так, чтобы люди увидели жест прежде, чем услышат слова. Пальцы дрожали от усталости, но ладонь оставалась непоколебимой, словно гранитная скала. Это был жест, команда, приказ.

— Слушайте, — сказал я громко, вливая в слова толику псисилы и стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно, — Говорю это ради вашего выживания!

Я сделал паузу, давая словам время дойти до сознания людей, контрастируя с истерическими криками.

— Выдача будет производиться по спискам. Сначала лазареты и стены — тем, кто страдает и защищает нас. Потом продовольствие получать семьи с детьми. После все остальные. Тот, кто попытается лезть вперёд очереди, отнимет еду у раненых и детей, у тех, кто стоит на страже города и кто сдерживает натиск Орды ургов.

Кто-то попытался возразить, невидимая женщина истерично закричала громче, надеясь заглушить мои слова своим воплем. Толпа искала слабое место, брешь в обороне, и я чувствовал это нутром, как опытный мастер чувствует трещину в металле за мгновение до того, как внешне прочный стальной лист лопнет.

Я послал короткое сообщение по Ментальной Связи. Импульс устремился к задним воротам, туда, где Локи удерживал узкий проход, а рядом с ним стояли трое озёрникой с гарпунами, готовых в любой момент захлопнуть засов.

Локи отозвался деловито и сразу.

— Понял. Держу. Если попытаются прорваться, прижму.

Дана, с решительным настроем, встала рядом с отцом. Она говорила с озёрниками вполголоса, быстро и точно, переводя не сами слова, а их скрытый смысл, их истинную суть. Воины Белого Озера пришли в Манаан за выгодой, но и у них есть своё достоинство, свои представления о чести. Их выручка их зависела от порядка, который город обязан сохранить.

И тут в толпе поднялся некий пройдоха. Голос его был тонок и напыщен, рассчитан на то, чтобы задеть нервы, вызвать раздражение. Он говорил уже не о голоде, а о ненависти, о злобе, о несправедливости. Его слова работали, как спички, брошенные в сухую траву: одна, вторая, третья… Поджигатель добивался того чтобы вспыхнул пожар. Я опустил руку на кобуру с «Десницей». Нет… Если снести ему голову сейчас, пострадают горожане в толпе.

— Озёрные привезли мало! — орал тем временм он, — А наёмнички лучшее забрали себе! Они сами жрут в три горда, а нам выбрасывают кости, потроха и гниль! Вы им верите? Да они нас бросят, а потом уйдут с золотом!

Толпа вздрогнула, словно от внезапного удара. Кто-то толкнул дверь, кто-то потянулся к ящикам у стены, кто-то рванул к задним воротам, туда, где всегда кажется, что найти выход легче.

Уступка сейчас словно отворила бы врата в ад, превратив город в рыщущую стаю, готовую разорвать на части всё, что попадётся на пути. Я соскочил со ступени и направился прямо к источнику этого разжигания розни. Нужно было свернуть шею говоруну, пока не случилось беды. Шаг был ровным, уверенным, без малейшей спешки. Спешка лишь подпитывает толпу, заставляет её действовать нелогично и агрессивно. Ровный шаг и спокойствие, напротив, укрощает её, лишает уверенности, заставляет задуматься.

Остановился в шаге от него. Лицо у него было обычное, серое, ничем не примечательное. Такие люди растворяются в массе, пока им это выгодно. Он смотрел на меня дерзко, вызывающе, но я заметил, как его руки уже начали искать опору, готовясь отступить.

— Ты замолчишь сейчас, — сказал я, — Ты выступаешь сейчас на стороне Орды, а не людей. Ты хочешь рыбы, а подстрекаешь город к бунту. Дом разделившийся сам в себе не устоит. Я не допустил этого раньше и сейчас не допущу.

— Да ты кто такой, чтобы мне указывать…

Он не успел договорить. Я поднял листы со списками, чтобы он увидел печати и подписи, и коротко кивнул стражникам у ворот. Жест был едва заметен, почти ленив, но люди у ворот поняли его верно. Двое из охраны протиснулись сквозь толпу, схватили его под локти и выдернули наружу, словно гнилой гвоздь из доски.

Толпа на мгновение потянулась за ним, словно вода за камнем, который извлекли из русла. Я снова поднялся на ступень.

— Выдача продолжается, — сказал я ровно, — Порядок сохраняется. Лазареты и стены — первыми. Потом семьи. Потом остальные. Кто решится нарушить очередь, встанет к стенке рядом с мародёрами. Расстреливать будем всех на месте, кого возьмём на месте преступления. Выживание не терпит беспорядков. Чем дольше мы вас успокаиваем, тем позднее начнётся выдача провизии. Я ясно выражаюсь?

Ответом мне было молчание, но дальше всё пошло как по маслу. Стража из городской центурии ауксилариев поддерживала порядок, список сверяли, мерной лопатой раздавали рыбу, люди работали молча, экономя дыхание и слова. Крик утих. Толпа осталась толпой, но теперь она получила чёткие границы и понятный порядок. В свою очередь озёрники увидели, что городские власти держат слово, и их осанке ушла лишняя жёсткость, а плечи немного расслабились, взгляд перестал искать подвох в каждом движении.

Локи прошёл мимо меня, бросивший быстрый взгляд, в котором была и ирония, и уважение.

— Хочешь, я привяжу этого крикуна в сарае на пару дней? Чтобы остыл…

— Действуй по закону, — ответил я, чтобы все услышали, а тише добавил: — И не увлекайся.

Локи усмехнулся уголком губ. Усмешка была кривой, но он понял меня правильно, и понял его правильно. Он был на моей стороне и был готов действовать в моих интересах даже если это выйдет поперёк закона.

Когда очередь успокоилась, мы с Локи вернулись во внутренний двор Речных Башен.