Звездная Кровь. Изгой X

470

Они двигались, словно торпеды. Тёмные тени под водой, короткий всплеск, и край плота взлетал вверх. Урги кричали, хватались за борт, цеплялись друг за друга. Некоторые пытались удержаться, встав спина к спине. Тщетно.

Ург, оказавшись в воде, переставал быть угрозой, становясь просто грузом. Доспех тянул вниз. Рога мешали. Короткие руки хватали воздух. Он захлёбывался, бился о воду, как о стену. Под поверхностью уже работали озёрники. Без суеты. Без крика. Гарпун, рывок, уход на глубину. И всё.

Я увидел одного, особенно крупного, с широкими плечами и толстой шеей. Он вынырнул совсем рядом с берегом, схватился за каменный край, упёрся локтями и потащил себя вверх.

Но из воды показалась перепончатая рука и сомкнулась на его ноге. Рывок был короткий. И длинная коса каменного пирса осталась пустой. На поверхности лишь вспухли пузыри воздуха, и снова гладь озера стала ровной.

Плоты продолжали идти, хотя впереди уже плавали обломки. Урги гребли с остервенением и отчаяньем обречённых. Они давили массой даже там, где масса вредила. Казалось бы, рассредоточитесь, держитесь друг от друга подальше и мне придётся тратить на порядок больше боеприпасов и времени, чтобы всех перещёлкать. Но нет… На воде возникла давка. У них получилось устроить давку даже на озёрной глади. Человеку такое тоже иногда удаётся. Глупость не знает границ среды. И хорошо. Чем больше они допускают ошибок, тем легче нам будет отбить этот десант.

Я переносил огонь с одного плота на следующий. Бил прицельно по одиночным целям и давил огнём групповые. Дерево разлеталось щепками, урги ругались, орали, махали оружием. Один из них бросил копьё в воду, будто хотел пронзить промелькнувшую в глубине тень. Копьё ушло глубоко, но в ответ поверхность даже не дрогнула. Тень под водой не была его противником, она была приговором, обжалованию не подлежащим.

Слева от нашей позиции, у дальнего устья канала, поднялся крик. Там урги попытались пристать к берегу. Я увидел, как крюки летят, цепляются за камень пирса. Плот потащило к причалу. Если они выскочат, начнут резать тех, кто всё ещё остался у складов и таскает ящики — горожан, по глупости задержавшихся в надежде защитить своё добро. Прекрасная человеческая спасать барахло, когда уже надо браться за оружие и защищать жизнь.

Я развернул импа. Поворот тяжёлого меха занимает секунды, хотя в бою любая секунда может тянуться бесконечно. Я ощущал, как сервоприводы натужно отрабатывают команду, как корпус поворачиваетя на месте. На втором этаже одного из домов висели простыни. Кто-то, видимо, не успел снять бельё перед осадой. Ткань шевельнулась от воздушного толчка, и мне пришло в голову, что даже перед концом света найдётся человек, который будет стирать. Затем эта мысль исчезла. Её смыло пылающей струёй огнесмеси, залившей как часть пирса, так и самый удачливый плот с десантом.

Когда последнее плавсредство разлетелось в щепки, а экипаж ушёл под воду, времени было глубоко за полночь. На воде остались доски, невнятный мусор, редкие куски верёвок. И багряная муть. А я стоял у края причала и слушал, как город снова пытается дышать. В этот короткий промежуток тишины слышно было, как где-то вдалеке стучит молот, как кто-то тащит по камню бочку, как скрипит канат. Осада или нет, а люди продолжали жить, будто не понимали, что их город сейчас пытались вскрыть по водной артерии.

Озёрники поднялись на поверхность и подплыли к берегу. Быстрый Гарпун, мокрый и блестящий от воды, посмотрел на нас с импом и коротко отсалютовал своим древковым оружием. В этом жесте не было ни благодарности, ни восторга. Сухое признание нашей роли во всём этом бардаке.

Я поднял манипулятор и, как мог в неуклюжем теле боевого меха, повторил жест. После импровизированного прощания, никсы унисли их снова на глубину, а я направил имп в ангар.

Уже когда я вышел из режима нейросопряжения, появился Чор, словно вышел из закулисья театра. Его походка была развязной, даже когда вокруг умирали люди. Он отряхивал рукава, будто занимался не войной, а кухонной вознёй, и на лице держал ту кривую усмешку, которая делала его одновременно раздражающим и полезным.

— Ну, — сказал он, — если бы я был ургом, начал бы подозревать, что у вас в каналах сидит один из Единых и берёт плату за проход.

— Есть только народ, который умеет плавать, и урги, которые этого делать не обучены…

Чор хмыкнул, почесал щёку.

— А красиво сработали озёрные. Тихо и без песен.

— Песни им дышать мешают… — усмехнулся я, принимая из рук техника кружку горячего эфоко.

Чор усмехнулся шире.

— Слушай, босс, только не обижайся, ты сейчас звучал почти мудро. Я бы тебе за такое даже платил, а то ходишь весь из себя такой серьёзный, народ пугаешь.

— Оплатишь после победы, — ответил я. — Сейчас другие статьи расходов.

Он кивнул. Шутки у него были живые, пока рядом не возникала арифметика.

Перебрасываясь ничего незначащами фразами мы с зоргхом поднялись на гребень стены.

За стеной горели костры Орды.

Их было столько, что равнина стала похожа на рассыпанный уголь, будто кто-то в ярости ударил лопатой по костру. Огни тянулись неровным кольцом. Где-то линия разрывалась, где-то напротив.

Урги замыкали город в плотное кольцо осады.

Это означало только то, что все вылазки, минные поля, ловушки, ракеты, всё, что мы успели сделать, работало как нож против прилива. Нож режет воду, но вода всё равно остаётся водой. Ей не холодно и не жарко, ножом прилив не остановить.

На реке и со стороны Белого Озера кольцо не закрывалось. Озёрники этого не позволяли. Чор рассказал, что лодки начали уходили в ночь сразу после того, как я увёл импа в ангар. Женщин, детей, стариков вывозили на острова.

Я не позволял себе думать о тех, кто уходил. Нет, мне было не всё равно но, если начать думать, рука дрогнет. А у меня был другие задачи. Нужно удержать Манаан. У меня здесь социальный статус, дом, семья и кое-какие обязательства.

Когда ночь окончательно опустилась на город, я активировал Скрижаль и выпустил из Руны Большого Уха.

Мой маленький слепой грызун с несоразмерными телу огромными ушами. И эти уши дрогнули, ловя звуки окружения. Я ощутил его нервозность через ментальную связь. Ух слышал то, что люди не слышат. Он слышал, как шевелится поле боя, как работают падальщики, как поскрипывают верёвки на носилках, как ползёт к своим недобитый ург. Для него весь город был одним большим звуковым кошмаром.

Я наклонился к нему так, будто разговаривал с живым существом, а не со своей Руной, и это было даже не лицемерием. Большой Ух давно перестал быть для меня «милой зверушкой». Он стал частью меня самого. Верным, тихим, маленьким и ужасно полезным звеном.

— Иди, дружище, — сказал я. — Собери Руны и Звёздную Кровь. Всё, что найдёшь рядом с валом.

Большой Ух пискнул недовольно, как бывает недоволен мелкий трудяга, которого снова отправляют на грязные работы. Затем он шмыгнул прочь и побежал туда, где между телами ещё оставались не только кости, но и то, ради чего Восходящие вообще воюют. Звёздная Кровь и Руны.

Я проводил его взглядом, поймал себя на мысли, что в мире, где люди привыкли писать жалобы на соседей и спорить о границах участков, самым честным существом оказывается слепой грызун, который просто делает дело и не требует объяснений.

— Они не уйдут, — сказал Чор, задумчиво глядя на море костров.

Я не стал отвечать сразу. Я смотрел на кольцо огней и пытался увидеть смысл во всём этом переселении народов. Орда не была армией в привычном смысле. У неё не было сердца в человеческом понимании. Она не знала «поражения», только перемещение и давление. Плотное, тупое, бесконечное.

— Не для того они пришли, чтобы так просто уйти, Чор, — ответил я.

Комач выдохнул, и в этом выдохе прозвучало всё, чего он не сказал словами.

— Мы их сегодня утомили. Ты утомил. Озёрники ещё часть утопили. Завтра они полезут ещё раз. Послезавтра тоже. Похоже, что им плевать на потери.

— Им плевать, — согласился я. — Но нужно сделать так, чтобы продвижение давалось им неоправданно дорого. Тогда, может, те кто их ведут задумаются о том, насколько вообще оправдан штурм Манаана.

Чор посмотрел на меня с тем выражением, когда человек хочет пошутить, а шутка застревает в горле.

— Странное у нас ремесло, босс… Побеждать в сражениях.

Я усмехнулся.

— Что есть, то есть…

Чор кивнул, опустил руки на камень стены. Пальцы у него были грязные, под ногтями копоть. А ночь всё тянулась. Где-то внизу продолжали таскать раненых. Кто-то негромко спорил у ворот. Спор всегда слышен, даже если его прячут.

Большой Ух вернулся уже ближе к утру.

Он появился у моих ног, смешно семеня короткими лапками, и прижал уши, когда громыхнуло где-то на дальнем бастионе. Я присел на корточки и протянул руку.

— Давай, малыш. Посмотрим что ты там принёс.