Звездная Кровь. Изгой X

465

В её вопросе читались обвинение, надежда и детская обида — словно «всесильный, могучий и прославленный воин» должен был остановить беду мановением руки.

Я спокойно посмотрел на неё сверху вниз. Это деланное равнодушие далось мне непросто. Зачем баронессе гвоздь Стигмата и бронзовый ранг, если она лично не участвовала в обороне своего города? Некстати вспомнилось бледное лицо Даны. Но внутри не шелохнулось ничего — ни страха, ни жалости. Для неё это плохие новости, а я там был и видел резню воочию.

— Пипа, — произнёс я. — Успокойся. То, что они переправились, было неизбежно, как смена Знака. Вопрос не в том, переправятся ли они, а в том, какую цену за это заплатят. И поверь мне, счёт им выставлен такой, что они ещё долго будут его оплачивать.

Она смотрела на меня, моргая, пытаясь осознать мои слова и найти в моём спокойствии опору для разрушающегося мира.

— Но что теперь? — прошептала она уже тише. — Они же здесь… Что будет дальше?

— Теперь, — ответил я, закрывая Скрижаль, — начнётся настоящая работа. Иди к себе, баронесса. Или встань к станку, если хочешь помочь. Истерика сейчас — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

— Кир, отчего ты не приказал продолжать бой у Лагуны? — Голос баронессы Пипы дрожал и срывался; в нём слышался не столько гнев, сколько страх перед надвигающейся катастрофой. — Теперь они придут сюда, к самому городу, к нашим стенам!

Она стояла передо мной бледная, с искривлённым ртом, заламывая тонкие пальцы. В этом жесте было столько беспомощности и одновременно барского негодования — словно война посмела нарушить привычный уклад. От этого становилось тоскливо.

— Мы нанесли максимум ущерба, который позволяла ситуация, — пожал плечами я, чувствуя тяжесть в каждом суставе. — Если тебе это неизвестно, могу доложить, что урги переправляются по мосту, сложенному из плоти их собственных убитых. Они идут по своим трупам. Мы отступили, когда боеприпасы оказались на исходе, а стволы раскалились добела. Оставшись там, мы превратили бы нашу позицию в бессмысленную братскую могилу, утратившую всякую тактическую ценность. Нас бы попросту обошли, взяли в клещи и уничтожили, не замедлив шага. Выдохни, баронесса. Успокойся. Как придут, так и уйдут. Если мы всё сделаем верно…

Она с трудом, судорожно втянула воздух, пытаясь подчинить себе взбунтовавшееся тело, и сжала кулаки так, что костяшки побелели.

— Почему ты не смог их там остановить? — выдохнула она. В этом вопросе звучало детское, обиженное недоумение перед жестокостью мира.

— Никто бы не смог, — ответил я, глядя ей прямо в лицо, не пытаясь смягчить удар. — Даже будь у нас втрое больше сил, даже выстави мы там всю гвардию. Это война, баронесса, а не Фионтар.

Она моргнула, словно я ударил её по щеке.

— Тогда… что же теперь будет? — прошептала она.

Вот здесь я решил её не жалеть.

— Теперь, Пипа, мы перестаём играть в смену позиций и локальное превосходство, — сказал я ровно, чеканя каждое слово, как монету. — Закончились игры в «удержать участок», «выиграть время», «заткнуть брешь». Теперь начнётся большая драка. Тотальная, грязная, без правил. С самого утра и до тех пор, пока у ургов не иссякнет пушечное мясо — или пока они не возьмут эти проклятые стены и не вольются в город кровавой рекой.

Лицо Пипы, и без того бледное, стало вовсе белым.

— И что тогда? — едва слышно спросила она.

— Если они возьмут стены? — уточнил я с нарочитым спокойствием.

— Да! — выкрикнула она, не в силах больше сдерживаться.

— Тогда мы отойдём за второй периметр, — ответил я. — За которым вы, помнится, собирались пересидеть осаду, пока я здесь не появился.

— Ты… ты уверен, что мы удержим их там?

— Нет, — ответил я честно: ложь сейчас была бы кощунством. — Никакой уверенности нет. Но другого выхода у нас тоже нет. Мы загнаны в угол — и в этом наше единственное преимущество.

Она молчала несколько долгих, тягостных секунд, вглядываясь в меня, словно ища на моём лице печать безумия или спасения. Потом медленно кивнула.

— Я поняла…

Проводив баронессу тяжёлым взглядом, я почувствовал такое опустошение, будто из меня вынули душу, оставив лишь ноющую оболочку. Домой идти не было ни сил, ни желания. Видеть стены, крышу, ощущать уют сейчас казалось невыносимым. Я нашёл свободную лавку в ангаре и растянулся на жёстких досках, проваливаясь в небытие. Вырубился мгновенно, без сновидений, словно ухнул на дно чёрного колодца.

Утро, однако, наступило без предупреждения — резко, грубо, неотвратимо. С ветвей гигантского Игг‑Древа всё ещё стекала мутная, безжизненная предрассветная дымка, окрашивая мир бледными тонами. Но город уже проснулся. Проснулся и вздрогнул от ужаса. Рёв сигнальных рогов разрезал воздух; топот сотен ног по брусчатке сливался в монотонный гул; мечущиеся фигуры, хриплые крики команд, пляшущие пятна фонарей в ещё тёмных ущельях улиц — всё смешалось в единый кошмар пробуждения.

Я не стал тратить время на умывание — побежал к меху. Войдя в режим нейросопряжения со своим боевым роботом, ощутил привычный леденящий укол перехода. Живая, слабая плоть отступила на второй план, а сознание слилось с холодным металлом и яростной субличностью. Я перестал быть человеком, превращаясь в сталь и огонь. На стене мы оказались ещё до того, как подтянулись основные силы.

Урги переправлялись и накапливались всю ночь, пока мы спали. Теперь они пришли за нами — явились взыскать долг, не дожидаясь, пока мы раскачаемся, выпьем утренний эфоко и придумаем, как похитрее им противодействовать.

Их было много. Но это была не армия, а сплошной поток существ. Живая лава, лишённая формы, но наделённая единым направлением. Они заполнили всё пространство под стенами: внизу и впереди виднелась лишь шевелящаяся, рычащая масса.

Вокруг творился хаос, но то был хаос организованный. С высоты импа я наблюдал, как поднятые по тревоге наёмники, гвардейцы в помятых мундирах и простые ополченцы в разношёрстной одежде занимают позиции на стене. Окинул взглядом укрепления, вновь убеждаясь в горькой истине, что всё могло быть в лучшем состоянии, если бы у нас было больше времени.

Однако имелись и плюсы — мы находились на солидной, господствующей высоте. Земляной вал, обложенный тёсаным камнем, наращивал её, переходя в толстенные стены с приземистыми, но весьма внушительными башнями. Защитный ров шириной в пять‑шесть метров только этой ночью, благодаря усилиям моих Рун-Существ, наполнился тёмной водой. Эта чёрная лента отделяла нас от немедленного штурма. Даже если она задержит нападающих хоть на полчаса — уже хорошо. Это даст нам время сконцентрироваться в предполагаемом месте штурма и усилить защитников.

Сотни лиц вокруг… Бойцы сжимали в руках магазинные винтовки местного производства — грубые и примитивные, но надёжные и достаточно мощные, чтобы пробить троих ургов навылет, а четвёртому набить преогромную шишку. Но если оставить чёрный юмор, то многие боялись. Руки у многих тряслись, но это было нормально. Странно было бы, если бы они не боялись. С башен их поддерживали тяжёлые пулемёты, расставленные в ключевых точках. В принципе, мы могли легко обеспечить довольно солидную плотность огня на отдельных локальных участках.

«Красная Рота» ещё не прибыла к стенам, но так и должно было быть. По нашему с Витором ван дер Киилом замыслу, самые опытные, закалённые и боеспособные наёмники играли роль мобильного резерва — они были готовы броситься туда, где треснет оборона. Держать их под первым обстрелом было бы нерационально.

На соседней башне, возле монструозного пулемёта с вращающимся блоком стволов — убойной машины, чей калибр достигал четырнадцати миллиметров и внушал трепет даже своим видом, — уже суетился расчёт. Двое подавали ленту, а стрелок вцепился в рукоятки, как утопающий в спасательный круг. Я чувствовал их напряжение и страх, переплавленный в механическую работу. Бойцы знали, что сейчас начнётся. Мы все знали. И мир замер на секунду — прежде чем взорваться. Я шагнул к краю парапета, и мой многотонный шаг отозвался дрожью в камнях. Нужно было что-то сделать, чтобы воодушевить защитников.