Звездная Кровь. Изгой X

454

Когда мой мех, тяжело переступая стальными ногами и сминая кустарник, наконец выбрался из лесной чащи к Лагуне, передо мной открылась панорама, достойная кисти великого безумца, решившего изобразить ад в пастельных тонах утреннего побережья. Длительный переход вымотал и людей, но усталость мгновенно испарилась, вытесненная холодным, брезгливым изумлением. Картина боя, которую я рисовал в воображении, основываясь на сухих докладах, безнадёжно устарела. Реальность оказалась куда более гротескной и физиологичной.

Берег, который ещё на рассвете был девственным диким пляжем, где могли бы прогуливаться влюблённые пары, теперь напоминал лунный пейзаж, переживший катастрофу планетарного масштаба. Песок исчез. Вместо него простиралось месиво, перерытое глубокими дымящимися воронками, изрыто траншеями, словно гигантскими шрамами, и густо покрыто чёрными жирными проплешинами гари. Земля здесь была даже не взрыта, а освежёвана.

Минные поля, установленные сапёрами «Красной Роты» с той педантичной точностью, которая отличает профессионалов от любителей, уже собрали свою обильную и кровавую жатву. Я смотрел на результаты их труда через обзорные экраны импа, и мой внутренний врач, который, казалось, давно умер, вдруг поднял голову и ужаснулся. Минный разрыв работает как промышленная мясорубка, с которой какой-то шутник снял защитную крышку.

Здесь, на прибрежной полосе, лежали не тела в привычном, человеческом смысле этого слова. Кругом были разбросаны фрагменты. Воронки густо усыпаны обрывками грубых шкур, обугленными лоскутами плоти, напоминавшими забытое на огне жаркое, и белыми, неестественно чистыми дугами костей, выбитых наружу чудовищной силой детонации.

Моё внимание привлекло шевеление в одной из ям. Кто-то из ургов, обладая поистине чудовищной живучестью, ещё полз. Он оставлял за собой тёмную, вязкую, блестящую полосу, похожую на след гигантской улитки. Существо пыталось собрать себя руками, сгребая песок и собственные ткани к животу, с тупым животным упорством, будто верило, что можно вернуть вывалившуюся жизнь обратно одним лишь усилием злости. Его пальцы, чёрные, узловатые, судорожно цеплялись за рыхлый грунт, за щепки разбитых плотов, за чьи-то оторванные ноги, обутые в сапоги. И каждый раз пальцы срывались, не находя опоры, потому что всё вокруг — и песок, и дерево, и железо — было мокрым, скользким от крови и речного ила.

Чуть поодаль, у самого уреза воды, разыгрывалась ещё более трагичная сцена. Один ург лежал на боку, свернувшись калачиком, как спящий ребёнок. Его мощная, бочкообразная грудная клетка ходила резкими, рваными рывками — организм требовал кислорода, но лёгкие, вероятно, пробитые осколками, уже отказывались служить. В его брюхе зияла страшная неровная дыра, и оттуда, вперемешку с грязным песком, вываливались внутренности — сизые пульсирующие петли.

В какой-то момент, повинуясь инстинкту или, быть может, предсмертному бреду, он попытался подняться. Он упёрся руками в землю, рыкнул, приподнимая торс, и в этот миг собственные кишки потянулись за его движением. Тяжёлые, тёплые, мокрые, они натянулись, будто привязные канаты, удерживая хозяина на земле. Это было страшно и нелепо. Он рухнул снова, не удержав равновесия, ударился плоским, широким лицом о землю и больше не пытался встать. Только дёргался в агонии, выбивая ногами дробь по песку.

По краю этого поля смерти деловито, без суеты, двигались фигурки сапёров и пехотинцев. Они шли, отмечая вешками безопасные проходы, и попутно выполняли самую тяжёлую, но необходимую работу. Они добивали тех, кто ещё шевелился, но уже не принадлежал этому миру. Это делалось быстро, без садизма и без лишних эмоций. Санитарная обработка местности. Один шаг, короткий наклон, один сухой, хлесткий выстрел — и изуродованное тело наконец переставало подрагивать, обретая покой. Минное поле не оставляло места для жалости, оно диктовало свои, жестокие законы милосердия.

Вся береговая линия была завалена ошмётками тел ургов вперемешку с обломками их примитивных, грубо сбитых плотов. Дерево и плоть, щепа и кости — всё смешалось в единую массу.

Но главным инструментом в этом оркестре уничтожения была артиллерия. С господствующего холма, возвышающегося над пляжем как трибуна судьи, работали орудия. Семь пушек, выстроившись в ряд с геометрической безупречностью, били прямой наводкой. Расчёты работали как заведённые механизмы: зарядить, навести, выстрел, откат, выброшенная гильза. Каждый выстрел — это сгусток ослепительного пламени, вырывающийся из ствола, и грохот, от которого, казалось, само небо над Лагуной шло трещинами, как старая эмаль.

Снаряды ложились кучно, с пугающей точностью превращая воду вокруг недостроенного понтона в кипящий, бурлящий котёл. Фонтаны грязной бурой воды, смешанной с илом и донными отложениями, взлетали на высоту многоэтажного дома, разбрасывая вокруг смертоносный дождь из щепок, камней и кусков плоти.

Я наблюдал, как один снаряд, выпущенный, видимо, с небольшим недолетом, лёг чуть ближе к берегу, чем остальные. Удар пришёлся точно, с хирургической зловредностью, в плотное скопление ургов, которые стояли в воде по грудь, ожидая команды офицеров. Взрыв не просто отбросил их. Он порвал строй изнутри, как гнилую ткань.

Взрывная волна, многократно усиленная плотностью воды, сотворила нечто ужасное. Одних мгновенно смело и разорвало на части. Других переломало, смяло, как жестяные банки. Тела падали друг на друга, образуя кучу-малу, и те несчастные, кто оказался снизу, будучи ещё живыми или просто оглушёнными, не могли подняться. Их прижимали ко дну чужой неподъёмный вес, тяжесть чужих намокших доспехов, чужие предсмертные судороги.

Я видел через оптику, как один ург, огромный, с перекошенным от ужаса лицом, пытался вылезти из этой шевелящейся кучи. Он карабкался по телам товарищей, бил руками по воде, хватая ртом воздух, но его тянули вниз. Его тянули свои же — мёртвые и умирающие, вцепившиеся в него в последней надежде на спасение. Он исчез под телами, и через мгновение вся эта масса ушла под воду, как провалившаяся в карстовую пустоту земля. Поверхность воды сомкнулась над ними равнодушно и гладко, и лишь крупные жирные пузыри воздуха да всплывающие клочья снаряжения напоминали о том, что там, внизу, сейчас умирают десятки существ.

А на мелководье творилась уже не война, а хаотичная первобытная резня, от которой веяло временами, когда человечество ещё не придумало порох. Урги, рыча и воя от бессильной ярости, пытались защитить свой разваливающийся понтонный мост. Они лезли в воду, пытаясь укрепить шаткие конструкции, связать разорванные канаты, но там их уже ждали.

Озёрники были в своей стихии. Они выпрыгивали из-под воды внезапно, стремительно, как в дурном сне. Их движения были плавными и смертоносными, в отличие от неуклюжих попыток ургов сохранить равновесие на зыбком дне. Вода вокруг переправы стала густой, как суп, и красной, как вино. Это был водный гамбит, перешедший в эндшпиль, и фигуры в этой партии сбрасывались с доски без всякого сожаления. Нам с импом предстояло поставить в этом кошмаре финальную точку.

Ракетная установка за плечами моего боевого меха взвыла. Полный залп ушёл по пологой дуге, оставляя за собой дымные, тающие в сыром воздухе хвосты, и обрушился точно в центр скопления вражеских сил перед понтонным мостом. Я не стал ждать, пока осядет пыль и рассеется кровавый туман, и тут же, повинуясь холодному расчёту, добавил по ним из автопушки. Очереди снарядов, каждый из которых мог бы остановить голиафа, рвали пространство, превращая всё живое и неживое в брызги.

Река в этот момент перестала быть рекой. Она утратила своё древнее право называться водной стихией и превратилась в пульсирующее, агонизирующее тело поля боя. Это была уже не вода, а какая-то суспензия из ила, крови, пены и плоти. Волны толкались друг о друга, но при ближайшем рассмотрении через оптические сенсоры становилось ясно, что это не волны. Это были люди и урги, сцепленные в смертельных объятиях, падающие, пытающиеся подняться и снова падающие в эту бурую жижу.