Звездная Кровь. Изгой X

477

Люк, тяжёлый и бронированный, захлопнулся над моей головой глухо и окончательно, словно крышка гроба, отрезая меня от живого мира, от воздуха, от права дышать свободно. В нос ударил густой, застоявшийся дух кислого мужского пота. Я брезгливо поморщился, чувствуя, как этот запах въедается в поры. Здесь, в тесном чреве боевой машины, я находился не столько в кабине пилота, сколько в железном капкане, который сам себе и соорудил. А ведь можно было пустить сюда уборщика, простого парня с ведром мыльной воды и тряпкой, чтобы он вычистил здесь всё и протёр… Но нет, это решительно невозможно. Кто поручится, что вместе с тряпкой эта «дрожащая тварь» не пронесёт сюда магнитную мину или не подрежет, дрожащей от страха рукой, какой-нибудь жизненно важный кабель? Паранойя? Да, пожалуй… Но сколько раз от этой моей паранойи зависело выживание, и не только моё?

Нейрошлем, опустился на голову, заняв своё законное место. Тяжёлая машина приняла меня в себя без вопросов, без жалости и деловито, как грузовая лебёдка принимает очередной ящик. Щелчок, гудение, вспышка боли в затылке — и началось нейросопряжение. Запахи, звуки, тактильные ощущения живого тела — всё это отступило на задний план, стало несущественным, ибо теперь у меня было тело иное — стальное, многотонное, смертоносное.

Мой механический демон, ворчливо прогудел, прогоняя диагностические импульсы по гидравлике и синтетическим мышцам. В этом низком, вибрирующем гуле мне послышалась знакомая, почти животная, кровожадная нетерпеливость. Он жаждал действия. Имп застоялся. Ему хотелось рвать и давить.

— ДОКЛАДЫВАЮ О ГОТОВНОСТИ К ДВИЖЕНИЮ, — его голос, лишённый человеческих интонаций, прогремел прямо в моем мозгу, минуя уши. — РАКЕТЫ ЗАРЯЖЕНЫ. БОЕКОМПЛЕКТ ОГРАНИЧЕН.

Короткий доклад прозвучал сухо и безнадёжно.

— У нас всё ограничено, имп, — буркнул я, не разжимая губ, отвечая мысленно, — и совесть, и патроны, и время жизни. Поехали потихоньку.

В следующий миг мир качнулся. Многотонная громада, повинуясь моему импульсу, пришла в движение. С лязгом и скрежетом я вывел меха из полутёмного ангара и шагнул на улицу, сразу почувствовав, как мостовая отозвалась дрожью на каждый мой шаг. Люди внизу брызнули в стороны маленькими суетливыми точками, прижимаясь к стенам домов. В этом бегстве я уже не заметил того панического ужаса, что владел ими в первый раз. Привыкли. Человек ко всему привыкает — вот лучшее определение человека. Они свыклись с пятнадцатиметровым чудовищем, вышагивающим по их городу, как помещик по своему имению. Война стала для них бытом, поселилась рядом с овощными лавками, колодцами и серым бельём, уныло сохнущим на ветру.

За лабиринтом городских кварталов, уже работала, надрываясь, дальняя канонада. Глухие, ритмичные удары шли волной, отдаваясь глухой болью в грудной клетке. Артиллерия долбила методично, мерно, перемалывая чужое мясо в кровавые ошмётки. Работада мясорубка бога войны.

Я ускорил шаг, заставляя сервоприводы выть от напряжения. И всё-таки, всё-таки мы опоздали! К стене мы явились на несколько драгоценных минут позже, чем требовала обстановка.

Сначала я увидел неестественно яркий огонь. О, это был не тот добрый костёр, к которому жмутся озябшие путники в ночи. Это был злой и абсолютно неправильный пожар. Он не танцевал, не отбрасывал искр, а вгрызался в гребень стены, где и гореть-то нечему. Один сектор стены уже пылал этим жутким пламенем, горящим без всякого топлива, вопреки законам физики. С бруствера вниз стекала, шипя и пузырясь, раскалённая каменная крошка. Что же говорить о защитниках? О тех несчастных, что оказались там под ударом? Они сгорели… Обратились в пепел раньше, чем успели осознать свой конец. Скорее всего и похоронить будет нечего.

Потом пришёл звук. Короткий, обрывающийся на высокой ноте визг — страшный, нечеловеческий, — и следом глухой, влажный хлопок, будто кто-то с размаху ударил ладонью по мокрому холсту. Низкое коренастое строение башни, призванное служить укрытием, вспыхнула, превратившись в факел. Камень горел так, словно его годами вымачивали в нефти. На площадке у основания корчился один из бойцов расчёта. Я увидел его через оптику с пугающей чёткостью. Лежал он на ступенях, неестественно запрокинув голову, рот распахнут в беззвучном крике, обнажая чёрный провал гортани. Заклинание обожгло его мгновенно, скомкало и почернило, как шаловливая рука ребёнка сжигает бумажного солдатика над свечой. Страшный конец.

Кто-то на гребне стены хрипло прокричал команду. Оборона держалась, скрипела, но не трещала по швам. Героизма с развевающимися знамёнами я не наблюдал. Всё держалось на системе и железной воле, в которой чувствовалась тяжёлая, опытная рука старого генерала.

Пулемёты лаяли коротко, зло, и экономно. Они не сыпали свинцом в белый свет, как в копеечку, надеясь на авось, а били прицельно, высекая смерть в узких секторах, где действительно скапливалась серая масса ургов. Оперённые болты и варварские стрелы врага шуршали по камню, бессильно звякали о мои бронепластины, нанося лишь царапины гордости Импа. Ополченцы же, эти вчерашние лавочники и ремесленники, уже не удивлялись несметному числу врагов. В их глазах не было страха перед бездной — была лишь угрюмая решимость. Они смотрели на ургов не как на демонов, а как на налипшую грязь, которую нужно, просто необходимо выскрести из-под ногтя, чтобы жить дальше. Они грамотно укрывались за зубцами и не забывали огрызаться огнём из ручного оружия. И часто у них это получалось довольно эффективно.

Передо мной разворачивалась картина того, что принято называть высоким слогом «ратный труд». Но вблизи это выглядело иначе. Тяжёлая, грязная, совершенно некрасивая и уж точно абсолютно лишённая всякой романтики деятельность. Нелёгкая работа, кровь, пот, мат, грязь и смерть.

Я мысленно поставил галочку в своём бесконечном списке наблюдений. Назначить Витора ван дер Киилa на роль командующего гарнизоном было одной из немногих моих идей, которыми действительно, без дураков, можно гордиться. Этот старый служака умел превращать липкий страх в чёткое расписание вахт, животный хаос — в геометрический порядок, а дрожащую толпу гражданских — в слаженные боевые подразделения. Справился бы я сам с такой задачей? Наверняка. Мой разогнанный интеллект позволял решать и не такие ребусы. Но совершенно точно, что не так хорошо, не с такой дотошной педантичностью, как этот опытный генерал.

Командный пункт разместили на небольшом, продуваемом ветрами выступе, где крепостная стена делала резкий поворот под острым углом. В вершине луча «звезды». Там жались друг к другу фельдъегеря — точнее, те жалкие остатки, что из них уцелели, — и несколько корректировщиков с длинными подзорными трубами и треногами дальномеров. Они работали почти молча, скупо обмениваясь жестами, двигаясь так слаженно, словно репетировали эту осаду месяцами, готовясь к ней как к главному спектаклю своей жизни.

Связи не было. Алексей клятвенно обещал наладить партию воксов, но пока их не было. Пришлось импровизировать. Я открыл внешний аудиоканал Импа и, не колеблясь, выкрутил звук на максимум, до предела. Да, урги меня тоже услышат. Ну и пусть. Пусть слышат и трепещут. Когда имп заговорил, это напоминало рёв иерихонской трубы или удар гигантского колокола, возвещающего конец времён.

— КОРРЕКТИРОВЩИКИ, СЛУШАТЬ МЕНЯ! — рявкнул Имп так, что вибрация прошла по самому фундаменту, отдаваясь в подошвах сапог защитников. — ПРИГОТОВИТЬСЯ К ПЕРЕНОСУ ОГНЯ!

Люди на бруствере вздрогнули, обернулись, ища источник голоса. Несколько бойцов инстинктивно пригнулись. Остальные лишь криво, устало ухмыльнулись. Уже привыкли.

Я отсёк лишние эмоции и сосредоточился на потоке данных с сенсоров. Мир перед моим внутренним взором преобразился. Картинка стала резкой, контрастной и холодной, как рентгеновский снимок неизлечимой болезни. Урги скапливались в трёх зонах штурма. Они шли не общей бесформенной массой, а концентрировались в узлах, словно опухоли. Я заметил группы с грубыми осадными лестницами. Штурмовые отряды сгрудились за ними, дыша друг другу в затылок. Вот чего категорически, под страхом смерти нельзя делать, когда твой противник обладает системами залпового огня, так это топтаться всем стадом на одном пятачке. Глупцы. Один точный удар — и всех их можно помножить на ноль.

Урги уже волокли свои длинные лестницы, наклоняя их под углом, тщетно пытаясь прикрыться щитами от свинцового дождя. Вторая волна штурмующих стояла чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, готовая в любой миг броситься в бой, чтобы развить успех или умереть на телах товарищей. А за пределами дальности выстрела из стрелкового оружия, в безопасной, как им казалось, дали, топтались урги из третьей волны. Они держались плотными, тёмными кучами, и там, среди них, мелькали подозрительные фигуры — высокие, в полной броне, с посохами в руках и странной, слишком ровной, неестественно горделивой осанкой.

Восходящие. Или их подобия у этого племени уродов. Это один из них, без сомнения, устроил на стене пожар, погубивший парней. Это их колдовство жрало камень.

Да, урги давили нас числом, давили дешёвым мясом, но у этого кровавого бардака была голова. Кто-то, обладающий холодным, расчётливым разумом, управлял Ордой. Однако я не видел ни главнокомандующего, ни ставки, ни шатра с флагами. Даже гонцов или посыльных, снующих туда-сюда, заметно не было. Враг был хитёр, он прятал своё лицо, и оттого становилось ещё более жутко. Мы играли в шахматы со тьмой, и тьма пока не спешила открывать свои фигуры.