Звездная Кровь. Изгой X

449

Автоматическая дверь уже поехала в сторону с тихим шелестом, открывая мне путь в коридор. Там, снаружи, кипела жизнь штаба: сновали адъютанты с папками, пахло остывшим эфоко и тянуло запахом дым-травы, а главное — там было всё просто и понятно. Там была стройка и ясный, как устав караульной службы, враг. А здесь, за моей спиной, в кабинете баронессы Пипы ван дер Джарн, оставалось то, что проще было бы унести с собой, зашить в подкорку памяти и похоронить в молчании до скончания веков.

Я замер на пороге. Нога, занесённая для шага, опустилась обратно на ковёр.

— Ну и чего ты встал, как соляной столб? — прошептал я себе под нос, глядя на пустой коридор. — Иди.

Я остановился, так и не переступив незримой черты. Дверь, не дождавшись движения, деликатно, но настойчиво попыталась закрыться, ткнувшись мне в плечо мягким пластиковым ребром. Я придержал её рукой.

В такие мгновения, когда судьба подбрасывает монету, время всегда ведёт себя прескверно. Оно не тянется и не летит, оно густеет и становится плотным, вязким, как остывающая смола. Мысли, обычно выстроенные в моей голове в аккуратные, дисциплинированные шеренги, вдруг смешались в кучу, устроив безобразный митинг.

Уйти было проще всего, но тогда никто ничего не узнает. Я буду спать спокойно. Ну, почти…

Хотя… Кого я обманываю? Спать я будешь паршиво. Потому что знаю. Эта информация — не просто слух, не сплетня маркитантки, а бомба, заложенная под фундамент всего Поднебесного Аркадона.

Молчание было выбором. Удобным, комфортным, безопасным лично для моей шкуры, которую я ценил. Но оно было слишком похоже на трусость. А трусость, как говаривал один философ, — самый страшный порок. Я уже достаточно видел на своём веку, к чему приводит эта пагубная привычка откладывать правду «на потом», в долгий ящик. Это «потом» имеет скверное свойство наступать в самый неподходящий момент и бить наотмашь с удвоенной силой.

Я убрал руку с двери, и она, освобождённая, поехала закрываться, но я уже развернулся на каблуках.

Шаги по ворсистому ковру кабинета прозвучали глухо. Пипа ван дер Джарн, склонившаяся над картами укреплений, медленно подняла голову. В её движении не было ни удивления, ни раздражения — только усталость и немой вопрос. Она смотрела на меня и взгляд этот был тяжёлым.

— Что-то забыл, Кир? — спросила она голосом, лишённым эмоций. — Смотри, если здесь и здесь установить по минному полю…

Я подошёл к столу вплотную и упёрся руками в столешницу, нависая над картой сектора обороны.

— Доверьте схему минирования Витору ван дер Киилу, — произнёс я, глядя ей прямо в лицо. — Я забыл упомянуть одну деталь, баронесса.

— Я слушаю, — она отложила бумаги. — Только давай быстрее. Сам понимаешь…

Слова застряли в горле комком сухой шерсти. Произнести их — значило необратимо изменить реальность. Но отступать было некуда, позади была только дверь и собственная совесть.

— Мне стало известно наверняка, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Император жив.

Я ожидал чего угодно: что она вскочит, что уронит очки, что начнёт кричать о предательстве или, наоборот, о чуде. Я готовился к истерике, к допросу, к неверию.

Вместо этого в кабинете повисла тишина. Слышно было только, как за открытым окном начинает накрапывать дождь, стуча по стеклу редкими каплями.

Пипа не вскочила. Она даже не моргнула. Она устало потерла переносицу и посмотрела на меня так, словно я сообщил ей прогноз погоды.

— Я знаю, — ответила она спокойно.

У меня перехватило дыхание. Я смотрел на неё, пытаясь осознать услышанное.

— Вы… знаете? — переспросил я, чувствуя себя полным идиотом. — То есть как — знаете? Вы понимаете, о чём говорите?

— Я не глухая, Кир, и не слепая, — она усмехнулась, но улыбка эта была горькой, как полынь. — У меня есть свои источники. И они, смею заметить, работают не хуже твоих.

Вот здесь меня и накрыла настоящая тяжесть. Куда тяжелее той, что я нёс от двери. Не от самой новости — к ней я уже привык, — а от осознания того чудовищного факта, что мы оба стоим по одну сторону этой проклятой тайны. Мы — соучастники. С этого мгновения выбор перестал быть абстрактной философской задачей. Он стал личным, грязным делом.

— И вы молчите? — спросил я тихо. — Вы сидите здесь, чертите линии обороны и распределяете пайки?

— А что я должна сделать? — Пипа откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Выбежать на площадь и прокричать благую весть? Ударить в колокола?

— Но… Это правда…

— Правда… — она покатала это слово на языке, словно пробовала его на вкус, и тут же выплюнула. — Правда, мой дорогой Кир, это роскошь мирного времени. А у нас война. Давай рассуждать логически, без твоей очаровательной привычки вытащить меч и порубить все проблемы в салат.

Она встала и подошла к окну, повернувшись ко мне спиной.

— Если мы сейчас сохраним секрет, если мы запрём эту правду в самый глубокий подвал и проглотим ключ, что мы получим? — спросила она, глядя на серый город. — Мы выиграем время. Манаан получит шанс. Стена будет достроена, потому что люди верят, что они — последний бастион порядка. Гарнизон будет обучен и готов к бою, потому что страх перед общим врагом объединяет лучше, чем любовь к монарху. Город будет готов к удару.

— А если скажем? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Если скажем… — она резко обернулась. — Если правда выплеснется за стены этого кабинета сейчас, Манаан… Да что там… Весь Аркадон захлебнётся, но не в крови врагов, а в крови собственных подданных. Гражданская война вспыхнет мгновенно, как сухой порох. Каждый удельный князек, каждый барончик возомнит себя спасителем Императора или сторонником Нового Порядка Альтары. Они уже разделились, Кир. Эта новость сработает, как катализатор. Они немедленно бросят всё и пойдут друг на друга. В этом пламени сгорит всё, что мы пытаемся защитить. В том числе и сам Император, в каком бы состоянии ни находился.

Я молчал. Шестерни в голове скрипели, проворачиваясь с трудом. Её логика была безупречна, холодна и жестока. Это была логика палача, который убивает одного, чтобы спасти десятерых. И в целом я понимал Пипу, потому что мыслил схожим образом, но иногда просто необходимо снять с себя хотябы часть ответственности и разделить её с кем-то.

— Но это ложь, — сказал я спокойно. — Мы будем строить наше будущее на лжи. Фундамент выйдет гнилой.

— Лучше гнилой фундамент. Стену потом можно подпереть столбом. Пепелище — намного хуже, — отрезала она. — У нас нет выбора, Кир. Вернее, выбор есть: быть честными мертвецами или лживыми победителями. Извини, я выбираю второе, тебя прошу поступить также.

Она подошла ко мне вплотную. Я видел морщинки у её глаз и раннюю седину в волосах. Это была не железная леди, а уставшая женщина, взвалившая на себя непосильную ношу и тянувшая её уже долгое время.

— У нас много работы, — сказала она почти мягко. — И времени почти нет. Часы и минуты сыплются, как песок сквозь пальцы. Манаан — в приоритете. Сначала мы должны пережить эту угрозу. Выжить любой ценой. А судьбу Поднебесного Аркадона, моральные дилеммы и вопросы престолонаследия будем решать после. Когда доживём, конечно. Давай работать…

Она не приказывала и не давила авторитетом, а просила.

Я вздохнул — коротко, глубоко, загоняя воздух в самые дальние уголки лёгких. Посмотрел на карту, где красным карандашом была очерчена линия смерти.

— Хорошо, — произнёс я глухо. — Сначала город и наше выживание, а после вернёмся к этому разговору.

— Я рада, что мы поняли друг друга, — кивнула она и тут же, без перехода, вернулась к столу, снова став функцией управления. — А теперь иди. Мне некогда. И тебе тоже.

Решение не принесло облегчения. Но оно расставило всё по местам и внесло ясность. Хаос отступил, уступив место мрачному порядку.

Я коротко кивнул баронессе и снова направился к двери. На этот раз я не оглядывался. Теперь дорога была одна, прямая и узкая, как лезвие меча. Дверь услужливо распахнулась передо мной, выпуская в коридор.