Звездная Кровь. Изгой X

437

Понто, хрипя и кашляя, лежал на холодном бетонном полу. Его взгляд был взглядом пойманного остророга, завидевшего змееглава. Он смотрел на меня, а видел свой приговор.

— Что? — прошептал он, и в этом слове не было вопроса. В нём была мольба о том, чтобы всё это оказалось дурным, кошмарным сном.

— Получается, что ты, Филав, используешь свою должность как отмычку, чтобы залезать в карман простому народу, — я говорил тихо, почти буднично, но в гулкой тишине ангара каждое слово ложилось, как удар молота по наковальне. — И ладно бы ты просто брал уны — ты крадёшь у людей веру. Веру в справедливость. Веру в то, что за этот город стоит защищать и умирать за таких, как ты. Ты крадёшь у них будущее.

— Все так делают… — его голос был тонким, плачущим, детским. — Ч-чем я провинился больше других?

— Тем, что не нашёл в себе сил сказать «нет», — я шагнул к нему, и он вжался в пол, как мокрица под камнем. — Лучше бы ты подал в отставку. Лучше бы ты сел в тюрьму за растрату. Лучше бы ты пошёл чистить нужники, но не стал частью этой системы предательства. Ты выбрал самый лёгкий путь. И самый гнилой.

— П-простите… помилуйте… Суда-а-арь!!! — завыл он, пытаясь отползти.

Я проигнорировал его вой.

— С кем делится глава гильдии, Филав?

Он затряс головой так, что на губах выступила белая пена. Он молчал. Тогда я снова наклонился и легонько, почти ласково, сжал пальцы на его шее, там, где уже проступал уродливый багровый след моей хватки.

— Повторять не стану. Ты не заговоришь — заговорит другой. Твой глава гильдии, например. Я даю тебе последнюю попытку отчистить своё имя…

Он задыхался, его тело билось в конвульсиях на холодном бетоне. Секунда, другая. А потом из его синих губ вырвался сдавленный, булькающий шёпот:

— С… с Каспиэлом Акиллой…

Я отпустил его. Имя не удивило. Оно легло на своё место в грязной мозаике, которую я начал собирать с момента прибытия в этот город. Этот канареечный павлин, этот надушенный маблан с замашками аристократа с самого начала вызывал у меня физическое омерзение. Всё сходилось.

В этот самый момент в широких, как пасть тропоса, воротах ангара выросли три фигуры. Они не вошли, а именно выросли из полумрака, материализовались. Они двигались бесшумно, как тени, но их появление изменило саму атмосферу. Воздух стал плотнее, тяжелее, словно в него добавили свинца.

Это были генерал ван дер Киил, Гарри и ещё один боец, чьё суровое, обветренное лицо я смутно припоминал по службе в Легионе. На них уже была новая форма. Чёрная, из прочной, не дающей бликов ткани, сегментированные доспехи из тёмного, воронёного металла на груди, плечах и ногах, надёжные шлемы. Никакого легионерского щегольства, никаких ярких нашивок или полированных пряжек. Только утилитарная, стремящаяся к абсолютной, смертоносность. За спиной — штурмовые винтовки «Суворов», на поясе — тяжёлые револьверы и длинные десантные ножи из чёрного керамита в тактических ножнах. Разгрузки, набитые под завязку магазинами и гранатами, делали их и без того массивные фигуры просто исполинскими. Три голема, сошедшие со страниц самой мрачной сказки.

Витор молча окинул взглядом всю сцену разом. Его из-под шлема взор скользнул по мне, по моему исполинскому импу, и остановился на распластанном на полу чиновнике, который выглядел особенно жалко и ничтожно на фоне этих закованных в сталь воинов. Генерал коротко, едва заметно кивнул. Не вопрос, а констатация. Он всё понял.

А я думал.

Казнить его здесь и сейчас? Просто свернуть ему шею? Это быстро, это эффективно, это даже, чёрт возьми, доставит мне определённое удовлетворение. Но это будет просто убийство, акт личной мести. А мне нужен был не труп. Мне нужен был прецедент. Здесь и сейчас необходим спектакль и сакральная жертва. Куда же без жертвы?

Если с этой гидрой бюрократии пока не справиться целиком, нужно начать отрубать ей самые наглые, самые жирные головы. Ломать эти вековые, въевшиеся в плоть города традиции воровства и кумовства. Ломать физически, жёстко и как можно более наглядно. Чтобы каждый клерк, каждый писарь, каждый мелкий начальник, прежде чем протянуть свою потную руку за взяткой, вспоминал эту картину: ангар, имп и корявое дерево за воротами.

— Гарри! — окликнул я.

Рыжий, веснушчатый боец, похожий на добродушного великана, сделал шаг вперёд, звякнув амуницией.

— Найди-ка верёвку. Подлинней и покрепче.

— Считайте, что уже исполнено, командир! — Гарри расцвёл в широкой, простодушной улыбке, словно я попросил его принести кружку холодной карзы, а не орудие для казни.

Он развернулся с проворством, неожиданным для его габаритов, и скрылся в сумраке ангара, деловито порывшись в ящиках с инструментами.

Я снова посмотрел на Понто. Он лежал в луже. Тёмное, уродливо расползающееся пятно на его дорогих штанах. Бедолага обмочился от страха, но мне не было его жаль. Ни капли.

Гарри вернулся через минуту, неся в руках добротный моток просмолённой корабельной верёвки.

— Командир, такая подойдёт? Хоть твуро вешай за причинное место, не порвётся…

— Подойдёт… — кивнул я.

Мой взгляд скользнул за пределы ангара, где на фоне серого, безрадостного неба чернело одинокое, корявое дерево, пережившее, судя по его виду, не одну промышленную революцию и всех её вождей.

— Видишь то дерево, Гарри?

— Так точно, командир! Вижу ясно и чётко!

— Повесить вот этого за шею, — я ткнул носком сапога в дрожащее, всхлипывающее тело чиновника, — вон на том толстом суку. И табличку на шею повесь. Напиши на ней крупно: «Я — Филав Понто. Я брал взятки и предавал свой город. Прости меня, народ Манаана». Понял?

— Считайте, что уже исполнено, командир! — радостно отчеканил Гарри, сноровисто начиная вязать на верёвке висельную петлю. — Только…

— Только? — переспросил я, нахмурившись.

Неужели у этого простака проснулась совесть? Гарри виновато почесал в затылке, но его закованная в перчатку лапа лишь бессильно поскребла по металлу шлема.

— Только я читать не умею, командир… И писать тоже. Не обучен.

Наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь всхлипами Понто и далёким гулом цехов. Генерал ван дер Киил, до этого стоявший неподвижно, как статуя, сделал шаг вперёд.

— Я помогу, Гарри, — произнёс он своим низким, рокочущим голосом, в котором не было ни удивления, ни осуждения. — У меня и дощечка подходящая найдётся. И уголь тоже сыщем. Не переживай.

В голосе старого генерала звучало глухое одобрение. Он всё понял и принял правила новой, кровавой игры, которую я начал в этом городе.

Гарри и второй легионе мрачный бывший легионер, двинулись вперёд. Два потока воронёной стали и чёрной ткани, как декларация скорой и неизбежной смерти. Понто заскулил, попытался вжаться в бетонный пол, раствориться в нём, стать пылью. Дюжие руки в тактических перчатках подхватили его под мышки, рывком поставили на ноги. Тело чиновника обмякло, превратилось в тряпичную куклу, набитую страхом и требухой. Ноги его подкашивались. Приговорённый не шёл, его волокли, и дорогие, изгаженные ботинки скребли по полу, оставляя две жалкие, влажные полосы.

— Не-е-ет… не надо… я всё скажу… всё отдам… — бормотал он, но его слова тонули в глухом топоте тяжёлых сапог.

Представление началось, и зрители не заставили себя ждать.

Из ворот соседнего литейного цеха, привлечённые шумом, начали выглядывать люди. Сначала один, потом двое, потом целая толпа. Рабочие. Грязные, потные, с лицами, въевшаяся копоть на которых создавала причудливые маски усталости. Их взгляды были настороженными, любопытными. Смерть в промышленном квартале не была редкостью — несчастные случаи, бандитские разборки, — но такое они видели впервые. Три закованных в броню гиганта тащат к дереву одного из «чистеньких», одного из тех, кто обычно приезжал сюда лишь для того, чтобы собрать дань, выписать предписание или назначить штраф.