Звездная Кровь. Изгой X

457

Трассеры чертили в сгущающихся сумерках огненные пунктирные линии, сшивая пространство светящимися нитями. Это было жутко красиво. Когда «Красная Рота» дала плотный, сосредоточенный огонь, урги начали падать не по одиночке, а слоями, как скошенная трава. Очередь сшивала троих сразу, создавая эффект домино.

Первый получал удар в грудь, его доспех лопался, и он валился навзничь, разбрызгивая вокруг себя чёрную кровь. Второй, стоявший за ним, получал пулю в шею. Его голова дёргалась, сосуды взрывались, и он начинал захлёбываться собственной кровью, хватаясь руками за рану, из которой фонтаном била жизнь. Третий, самый дальний, успевал сделать шаг, поднять оружие, и тут же терял колено, раздробленное попаданием, или получал пулю в живот, сгибаясь пополам от невыносимой боли.

Песок под ними стремительно менял свою структуру. Он переставал быть песком и становился вязкой, чавкающей кашей, потому что кровь, выливающаяся литрами, смешивалась с речной водой, илом и землёй. Ноги бойцов вязли в этой мерзкой субстанции. Те, кто ещё сохранял признаки жизни, пытались подняться, опираясь на руки, но ладони их скользили. Под руками у них оказывался не твёрдый грунт, а разорванное мясо товарищей, скользкие внутренности и острые обломки костей. Они падали снова, лицом в это месиво, и больше уже не вставали.

Паника, верный спутник разгрома, охватила ряды противника. Часть ургов, осознав, что на берегу их ждёт верная смерть от свинцового ливня, бросалась в воду. Они решили, что река — это спасение. Конечно это было трагическим заблуждением. Они сбрасывали тяжёлые щиты, отцепляли подсумки, бросали оружие — всё, что могло утянуть на дно. Они прыгали в мутные волны, не оглядываясь, движимые лишь животным инстинктом самосохранения. Несколько секунд они действительно плыли. Я видел одного крупного самца с белым шрамом через всю спину. Он грёб ровно, уверенно, мощными гребками рассекая воду. Казалось, у него есть шанс. Он удалялся от берега, от пуль, от смерти.

Потом рядом с ним вспенилась вода. Тихо, без всплеска, словно открылась полынья. Он дёрнулся всем телом, сбился с ритма, ударил ладонью по поверхности, поднимая брызги. Его рот раскрылся в беззвучном крике. Его потянуло в сторону, резко развернуло против течения. Невидимая сила ухватила его за ногу. Он попытался вырваться, забарахтался, но движения его стали рваными, хаотичными.

Он всплыл ещё раз, уже не весь, только голова и плечо. В его взгляде, устремлённом к спасительному берегу, читалось абсолютное отчаяние. Он тянулся к суше одной рукой, скрючив пальцы, словно хотел ухватиться за воздух. Берег был близко, так мучительно близко. Рука сорвалась, ударила по воде, и его снова утянули вниз, теперь уже окончательно. Больше он на поверхности не появлялся, лишь цепочка пузырей отметила место его гибели.

Ситуация у уреза воды превратилась в сцену из ночного кошмара. Урги, зажатые между огнём «Красной Роты» и глубиной, где пировали хищные твари, пригнанные озёрниками, пытались идти по телам своих павших сородичей. Там, где завалы из мёртвых становились плотнее, образуя жуткие плотины, живые использовали мертвецов как настил. Они ступали по спинам, по лицам, по животам, скользя и падая.

Это был мост в никуда. Тела под ногами смещались, переворачивались, уходили под воду под тяжестью живых, и те, кто шёл следом, проваливались в кровавую жижу вместе с ними. Я видел, как один такой ург, поскользнувшись на чьих-то кишках, исчез в воде почти полностью. Только его голова осталась над поверхностью, возвышаясь над грудой трупов как кочан капусты на грядке. Он бился, нечленораздельно орал, захлёбывался мутной водой.

Озёрник, словно демон из преисподней, появился рядом с ним. Спокойно, без суеты. Он просто толкнул урга ладонью в макушку. Не ударил, а именно толкнул, как топят мяч в бассейне. Голова ушла под воду мгновенно, и на поверхности осталось лишь расплывающееся мутное пятно да круги, расходящиеся по воде, смешанной с кровью.

— КОЭФФИЦИЕНТ ПОТЕРЬ ПРОТИВНИКА ДОСТИГ КРИТИЧЕСКИХ ЗНАЧЕНИЙ, — бесстрастно сообщил имп, выводя на экран столбики цифр, которые для меня сейчас не имели никакого значения. — НАБЛЮДАЮ ПОЛНУЮ ДЕЗОРГАНИЗАЦИЮ И ПАНИЧЕСКОЕ БЕГСТВО ОСТАТКОВ ЖИВОЙ СИЛЫ. РЕКОМЕНДУЮ ЗАЧИСТКУ СЕКТОРА.

Я знал что это только начало. Почему урги не отступали? Потому что за ними шли новые и новые свежие тумены. Отступать им было некуда. Возможно было только движение вперёд. Поэтому надо было перемолоть их на переправе столько, сколько вообще возможно. И бойня продолжалась, и в этом хаосе, в этом смешении огня, воды и крови, была своя страшная и неотвратимая логика войны. Мы не просто убивали врага. Мы выжигали саму возможность сопротивления, превращая берег Лагуны в братскую могилу, о которой потом столетиями будут слагать страшные сказки.

Стрельба не стихала ни на секунду. «Суворовы» продолжали выплёвывать свинец, перемалывая всё, что ещё смело шевелиться. Винтовки, карабины и ружья молотили залпами и вразнобой, внося в рисунок боя ещё больше хаоса. Батарея орудий на холме рокотола, перепахивая противоположный берег. Озёрники продолжали утягивать под воду тех, кто пытался найти спасение в реке. А я сидел в своей бронированной капсуле, наблюдая за происходящим, слушал гул реактора и думал о том, что человек, даже вооружённый высшими технологиями, остаётся всё тем же дикарём, только дубина у него стала потяжелее, да размах пошире.

Картина, представшая моему взору, была достойна кисти безумного баталиста, решившего изобразить торжество энтропии над жизнью. Это был уже не бой в классическом понимании воинского устава, а какая-то дьявольская, физиологическая возня, где смешались грязь, вода, железо и рваная плоть.

Один ург, видимо обладая тараканьей живучестью, всё-таки дополз до самой линии наших окопов. Зрелище было омерзительным. У существа начисто отсутствовала нижняя половина тела. Вместо ног за ним волочились жалкие, размочаленные обрубки, густо затянутые смесью жирной речной грязи, песка и собственной бурой крови. Кровь эта не текла, а сочилась, как смола из пробитой бочки.

Он передвигался на одних руках, впиваясь чёрными когтями в податливый грунт, и рычал. В этом рычании слышалась не угроза, а тупая, звериная обида на мироздание. Зубы его были оскалены, глаза налиты мутью болевого шока. Он, по всей видимости, уже не соображал, где находится, и действовал на голых рефлексах спинного мозга. Добравшись до бруствера, он попытался ухватить зубами стоящего в траншее бойца — бессмысленный, жалкий жест, последний аргумент умирающего хищника.

Бывший легионер, рослый детина из ветеранов, даже не соизволил обернуться всем корпусом. Он лишь слегка, с ленцой человека, отгоняющего назойливую муху, переместил ствол своего оружия вниз. Последовало короткое сухое нажатие на спуск. Голова урга мгновенно разлетелась на тёмные бесформенные клочья, оставив на сером бруствере липкую сползающую массу из мозга и осколков черепа. Тело, лишённое управляющего центра, ещё секунду дёрнулось в агонии, судорожно сжало пальцы и наконец затихло, превратившись в кучу биологического мусора.

Тем временем вода у берега кипела. Гранаты, щедро рассыпаемые нашими бойцами, рвались на уровне уреза воды, и это создавало чудовищный гидродинамический эффект. Взрывная волна, распространяясь в плотной среде, била по ногам с силой кузнечного молота. Она ломала кости и выворачивала суставы, дробила хрящи, превращая конечности в желе в кожаном мешке.

Ургов швыряло лицом в зловонный ил и жижу взбаламученную сотнями ног. Некоторые, движимые всё тем же инстинктом, пытались подняться. И тут начинался настоящий театр абсурда. Они вставали, опираясь на копья и щиты, но вдруг обнаруживали, что у них нет ступней. Они не понимали, почему земля не держит их, почему горизонт заваливается набок. Их лица выражали крайнюю степень изумления, прежде чем они снова валились в кровавое месиво.

Другие поднимались без рук, и из плечевых суставов хлестали фонтаны, окрашивая воду в густой кармин. Один ург, огромный, как шкаф, поднялся в полный рост, сделал один неуверенный шаг и рухнул, потому что в нём уже не оставалось того стержня, что держит тело цельным — позвоночник был перебит осколком. Вода, равнодушная и холодная, тут же потянулась к нему, принимая в свои объятия, а вездесущие озёрники довершали начатое, утаскивая вниз тех, кто ещё имел глупость сопротивляться неизбежному.

Я перевёл взгляд на холм, господствующий над этой бойней. Там, на вершине, словно на капитанском мостике тонущего корабля, который он вознамерился спасти, стоял Виктор ван дер Киил.

Его фигура резко выделялась на фоне закопчённого неба. Он был без шлема. Ветер, пропитанный гарью и запахом смерти, бесцеремонно трепал его седеющие волосы, но Виктор, казалось, не замечал этого. Он не прятался в блиндаже, не кланялся пулям, а стоял во весь рост, рядом с артиллерийской батареей, и дирижировал этим чудовищным оркестром смерти. В его позе было что-то от старых мастеров живописи — горделивая осанка, спокойствие, граничащее с высокомерием. В одной руке он сжимал бинокль, другая небрежно, по-хозяйски лежала на эфесе боевой генеральской сабли.

Его команды звучали как удары хлыста — короткие, чёткие, рубящие хаос боя на понятные, выполнимые задачи. Вестовые на своих юрких цезарях, взрывая дёрн, разлетались от него в разные стороны, разнося его приказы по флангам.

— Третий расчёт, левее на два градуса! — его голос, усиленный акустикой холма, перекрывал грохот канонады. — Огонь!

Пушка, хищно задравшая ствол, рявкнула, выбросив сноп пламени. Снаряд, описав пологую дугу, с воем ушёл к цели и угодил с математической точностью в центр скопления ургов. Они, бедолаги, пытались вытащить на берег какую-то громоздкую осадную машину, скрипучую и неуклюжую. Взрыв разбросал их, как кегли в боулинге. Машина, превратившись в груду горящих щепок, рухнула, придавив собой тех, кто не успел взлететь на воздух.

— Первый взвод, подавить пулемётные гнёзда на том берегу! — снова донеслась команда Витора, не допускающая двойных толкований.

И тут же бойцы «Красной Роты», занявшие позиции в наспех, но грамотно отрытых окопах, открыли шквальный огонь. Это была не беспорядочная пальба испуганных новобранцев, а плотная, густая стена свинца. Слитный, сухой треск стволов штурмовых винтовок «Суворов» слился в один протяжный, вибрирующий вой, от которого закладывало уши. «Суворовы» — великолепные машинки, надёжные, как сама смерть, — работали безупречно. Пули крошили камень и дерево на противоположном берегу, взбивали фонтанчики пыли, заставляя ургов вжиматься в землю, искать спасения в любой яме, за любым камнем.