Звездная Кровь. Изгой X

455

Воины из Народа Белого Озера, вырывались из воды целыми группами, словно стая пираний, почуявшая запах свежего мяса. Их тактика была проста и ужасна в своей первобытной эффективности. Они не фехтовали и не сражались, а хватали ургов за пояса, за кожаные ремни портупей, за древки оружия, а то и просто за густую, свалявшуюся шерсть, и рывком, используя инерцию и собственный вес, утаскивали их вниз, в холодную бездну. Поверхность воды в таких местах на долю секунды вспучивалась горбом, как будто там закипал гигантский котёл, потом шла мелкой, дрожащей рябью, а затем снова становилась пугающе, неестественно ровной, скрывая под собой драму утопления.

Иногда кому-то из ургов, обладающему поистине звериной силой или просто удачливостью обречённого, удавалось вырваться из этих ледяных тисков. Он выныривал, отфыркиваясь, с выпученными от ужаса и нехватки кислорода зрачками, судорожно хватал ртом воздух, смешанный с гарью. Он плыл, отчаянно и неумело размахивая ручищами, оставляя за собой густую маслянистую красную дорожку, похожую на распущенную в воде ленту. Он делал два, от силы три гребка, веря в своё спасение, и исчезал снова. Резко. Внезапно. Потому что снизу его уже ждали. Любая попытка спастись в этом аду превращалась лишь в сигнал для охотников, в приглашение к трапезе.

Мое внимание привлек отдельный эпизод, разыгравшийся у самой опоры недостроенного моста. Один из бойцов Народа Белого Озера, чьё тело было покрыто искусно подогнанной чешуйчатой бронёй, напоминавшей панцирь доисторической рыбы, вдруг взлетел над водой, описав в воздухе блестящую дугу. В его руке, занесённой для удара, тускло сверкнул костяной гарпун — оружие примитивное, но в умелых руках страшнее любого огнестрела.

Короткий свистящий удар — и здоровенный ург, который в этот момент с тупым упорством пытался закрепить причальный трос, рухнул в воду, как подкошенный ствол копейника. Гарпун вошёл ему точно в горло, чуть выше ключиц, пробив хрящи и разорвав артерии.

Кровь в воде, я заметил это с той отрешённостью, которая свойственна наблюдателю в бронированной капсуле, выглядела иначе, чем на земле. На суше она впитывается или застывает коркой. Здесь же, в реке, на секунду она держалась плотным, почти чёрным облаком, напоминающим чернила каракатицы, а потом медленно, неохотно расползалась длинными причудливыми полосами и растворялась, отравляя собой поток.

Ург, получивший этот страшный подарок в горло, ушёл не сразу. Жизнь в этих существах держалась крепко, цеплялась за каждый нерв. Он пытался схватить древко гарпуна, давил на него обеими руками, скребя когтями по кости, как будто надеялся, что сможет задавить, отменить эту боль одной лишь грубой физической силой. Из его разорванной трахеи, превратившейся в кровавое месиво, выходило влажное, отвратительное бульканье — звук лопающихся пузырей. Он сделал судорожный, инстинктивный вдох и вместо воздуха вдохнул собственную горячую кровь. Захлебнулся. Задёргался в конвульсиях, взбивая воду ногами, и наконец затих, став просто тяжёлым предметом.

Копья и гарпуны озёрников работали в этой свалке как крюки мясника на бойне. Удар, жесткий зацеп, рывок. Здесь не было места благородству поединка. Ургов убивали не сразу, их топили, их утаскивали под воду как балласт. Иногда зацепляли за толстую бычью шею, иногда распарывали живот, иногда крюк впивался в бедро, дробя кость. Вода вокруг таких мест буквально вспарывалась криками боли, которые тут же обрывались, и грязной розовой пеной.

Картина была чудовищной. Один ург вынырнул без ноги, и из обрубка хлестал фонтан, мгновенно окрашивая всё вокруг. Второй показался на поверхности без руки, с выражением абсолютного непонимания на грубой морде. Третий всплыл уже по частям, потому что его, видимо, тянули сразу двое озёрников в разные стороны, и ткань организма не выдержала этого соревнования.

Тот озёрник, что метнул гарпун, тут же исчез в глубине, чтобы через секунду, с невероятной для существа гуманоидного типа скоростью, вынырнуть уже с другой стороны понтона и утянуть на дно следующего врага. Под водой это выглядело, должно быть, как виртуозная работа повара, разделывающего рыбу острым ножом.

Озёрник нырнул, оставив на поверхности лишь всплеск, и очередного урга потянуло вниз. Секунда, и поверхность воды над ними вспучилась, словно от подземного толчка. Ещё секунда томительного ожидания, и наверх всплыли обрывки кожаных ремней, клочья мокрой шерсти, затем отрубленная кисть, всё ещё стискивающая воздух скрюченными пальцами, потом локоть. И только потом ург всплыл целиком.

Но это было уже не тело врага, а только то, что осталось. Его живот был раскрыт длинной, хирургически точной рваной линией от паха до грудины. Из этого страшного разрыва медленно, торжественно вытекало всё то, что по замыслу природы должно было оставаться внутри, в тепле и темноте. Сизые петли кишечника, блестящая печень — всё это вываливалось в мутную воду, становясь кормом для рыб. Ург покачался на волне, как пустая, выпотрошенная оболочка, лишённая смысла и содержания, и равнодушная вода подтолкнула его к берегу, чтобы он стал частью того чудовищного завала из мертвецов, который уже формировался у уреза воды.

Я смотрел на это, и мои пальцы на манипуляторах дрогнули. Война — это не парады и не знамена. Война — это когда живое превращается в мёртвое самым отвратительным и грязным способом.

— ЭФФЕКТИВНОСТЬ БИОЛОГИЧЕСКОЙ ЗАЧИСТКИ ПРЕВЫШАЕТ РАСЧЁТНУЮ НА ДВЕНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ, — прокомментировал имп в моей голове, прерывая мои размышления сухой статистикой. — РЕКОМЕНДУЮ ПРОДОЛЖИТЬ ОГНЕВУЮ ПОДДЕРЖКУ ДЛЯ ЗАКРЕПЛЕНИЯ УСПЕХА!

— Работаем! — ответил я, сглатывая ком в горле, и снова навёл прицел на скопление живых мишеней.

В конце концов, я здесь не для того, чтобы ужасаться, а для того, чтобы эта война остановилась раз и навсегда. Если для этого необходимо перебить их всех. Что же… Я готов и к этому.

Оптические сенсоры импа сменили фокусное расстояние, вырывая из общей хаотичной панорамы битвы отдельный эпизод. На мутной взбаламученной поверхности воды, напоминающей сейчас не реку, а суп, в котором варится сама смерть, качался плот. Это было убогое, наспех сколоченное сооружение — несколько толстых брёвен, перевязанных сыромятными ремнями и кусками трофейных канатов. На этой шаткой платформе, балансирующей на грани опрокидывания, сгрудилась группа ургов.

Их было пятеро. Мохнатые, мокрые, с оскаленными от напряжения пастями, они гребли изо всех сил, используя вместо вёсел обломки досок. Их мышцы бугрились под мокрой шерстью, жилы на шеях вздулись как канаты. Они рычали от натуги, и этот рык был смесью животного страха и безнадежной ярости обречённых.

В центре плота, словно железный идол, которому они приносили жертву собственным потом, возвышался станковый пулемёт. Тяжёлая, угловатая конструкция с ребристым кожухом охлаждения и длинной лентой, свисающей в воду как кишка. Они пытались переправить его на наш берег. Это была дерзкая, самоубийственная попытка протащить огневую мощь во фланг, создать точку опоры там, где мы её не ждали.

Нет… пулемётов нам на этом берегу не нужно. Хватит с нас и того свинца, что уже летит с того берега.

Я положил палец на гашетку автопушки, и прицельная марка, светящаяся ядовито-зелёным, послушно легла на центр плота. Одно нажатие, одна короткая очередь — и деревянная конструкция превратится в щепки, а урги — в фарш. Это было бы рационально. Это было бы милосердно.

— ЦЕЛЬ ЗАХВАЧЕНА, — прокомментировал Имп с той бесстрастной интонацией, которая иногда раздражала меня больше, чем вопли врагов. — ВЕРОЯТНОСТЬ УНИЧТОЖЕНИЯ — ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ И ДЕВЯТЬ. РАСХОД БОЕКОМПЛЕКТА МИНИМАЛЕН. СТРЕЛЯЙ, КОРОТКОЖИВУЩИЙ!

Но я не выстрелил.

Потому что река решила всё сама.

Вода под плотом вдруг вспучилась, словно огромный нарыв. Поверхность Исс-Тамас, до этого момента просто бурлящая от взрывов, вдруг обрела зловещую разумную волю. Из глубины, поднимая фонтаны брызг, выметнулся хвост. Это не было похоже на хвост рыбы или рептилии в привычном понимании. Это было живое, мускулистое бревно, покрытое ороговевшими наростами и тиной, древнее, как само дно этой реки.

Удар был чудовищной силы.

Хвост обрушился на плот сверху вниз, с тем же звуком, с каким мясницкий топор входит в разрубаемую тушу. Деревянная конструкция будто взорвалась. Брёвна, стянутые ремнями, лопнули, превратившись в шрапнель. Щепки, острые, как кинжалы, брызнули во все стороны.

Один ург, самый ближний к пулемёту, даже не успел понять, что произошло. Длинная, зазубренная щепа длиной с предплечье вошла ему в лицо, превращая голову в кровавую маску. Вторая пробила грудь, прошив кожаный доспех насквозь. Он ещё стоял, раскинув руки, пытаясь выдернуть из себя кусок дерева, и в этом жесте было что-то нелепое, театральное. В следующий миг волна, поднятая ударом, накрыла его с головой, смывая в реку как мусор.

Плот исчез. Остались только головы, барахтающиеся в пене, и чёрный ствол пулемёта, который пока ещё держался на плаву благодаря привязанному к нему бревну.

Началась бойня. Ни бой, ни перестрелка, а именно бойня — методичная, жестокая и отвратительная в своей физиологичности.