Афродита

Глава 12

Наши дни

Распахнув глаза, я резко приподнялся на кровати и огляделся.

Сердце неслось галопом, а грудь сотрясалась от прерывистых вдохов. Несколько раз моргнув, я вытер с лица пот и постарался выровнять дыхание. От кошмарных воспоминаний, которые пробирались в голову каждый раз, когда я закрывал глаза, тело сотрясала крупная дрожь.

Мы с Бишопом оба были приговорены страдать от действий других людей. Только если его сны посещала Аннабель, из-за чего он в принципе отказывался спать, то главные герои моих всегда имели разные лица.

А иногда – не лица, а вытянутые черно-золотые маски.

Перед глазами до сих пор стояла та сцена из детского дома, о которой я долго не мог рассказать брату, потому что мне было… стыдно. Стыдно, что не смог постоять за себя и дал какому-то куску дерьма сломать себя. Стыдно, что плакал и просил его остановиться, пока он сжимал рукой свой половой орган и мерзко ухмылялся, даже не представляя, как это отразится на моей психике.

Детский дом сломал меня, но Круг Данте уничтожил последнее, что осталось.

Я постарался отогнать эти мысли, но они продолжали и продолжали накатывать на меня. Всё больше, и больше, и больше. Я рванул себя за волосы, но это не помогло. Ударил кулаком в грудь, но и это не помогло. Прикусил губу, чтобы не закричать, но и это, блядь, не помогло.

Тьма так сильно въелась в меня, что прогнать ее казалось невозможным.

Поднявшись с кровати, я на шатких ногах добрался до рабочего стола и нашел лезвие. Руки дрожали, пока острие скользило по обнаженной груди и пересекало старые шрамы, оставляя на их месте свежие.

Взгляд обратился к левому предплечью с клеймом. Внутри меня поднялась волна гнева, и я начал проводить лезвием по символам, обозначающим круги ада, желая навечно вырезать отголоски воспоминаний из своего тела. Забыть каждую минуту. Изгнать голоса и клубящуюся тьму.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Умрите. Умрите. Умрите.

Вместе со мной.

Я так привык к этому ритуалу, что перестал чувствовать физическую боль.

Контроль стал целью каждого моего дня. Я нуждался в нем сильнее, чем в кислороде. Если что-то выбивало меня из колеи, это заставляло тьму внутри сгущаться и пускать корни, уходящие в самые кости.

Каждый порез приносил освобождение и возвращал меня в реальность.

Но сегодня этого оказалось мало. Алая кровь струилась по груди, пачкая боксеры, и если раньше причинения себе вреда было достаточно, то сейчас в голове не переставая кишели кошмары из Круга.

Чьи-то довольные стоны, запах возбуждения, от которого меня тошнило, незнакомые руки, трогающие меня без моего же разрешения.

Никто не понимал меня – и это было больнее всего.

Потому что никто не пережил сексуальное насилие сто двадцать три раза.

Когда перед глазами появилась черно-золотая маска, я упал на колени, открыл нижний ящик и поднял скрытое дно.

Мои глаза не отрывались от пакетика с белым ядом.

Бишоп разочаруется во мне, если узнает, чем я занимаюсь. Да и я сам чувствовал к себе такую безудержную ненависть, что хотелось кричать от разочарования. Но другого способа заглушить голоса в голове не оставалось. Либо так, либо покончить со всем этим иным путем, оставив друзей разбираться с последствиями после моего ухода.

Я не мог так поступить. Это было слишком эгоистично.

Поэтому я склонился над столом и попросил прощения у всех, кому пообещал стать лучше. Голоса разрывали голову, соблазняя меня ступить на путь Дьявола, и я... поддался им, потому что сил бороться не осталось.

Будь нашей послушной игрушкой, Малакай.

Открой рот шире и не смей кусаться.

Покажи нам свои слезы.

Сначала ничего не изменилось, но уже через пару минут голоса стали тише. Отстраненнее. Спокойнее. Они перестали выкрикивать мое имя и говорить, как им нравится мое тело.

Вдруг перед глазами потемнело.

Я схватился за рабочий стол, но не остановился.

Мне нужно еще.

Что бы подумала Леонор, увидь меня в таком состоянии? Наверное, я выглядел лишь как подобие человека. Дрожащий, окровавленный, совершенно невменяемый. Вот еще одна причина, почему мы не могли быть вместе. Я не хотел тянуть ее на дно, какое бы призрение ни испытывал.

Неожиданно что-то теплое прижалось к моей ноге. Опустив расфокусированный взгляд, я увидел трясущийся серый комочек.

На моих губах появилась широкая улыбка.

— Грей, — выдохнул я.

Котенок смотрел на меня расширившимися глазами, но я мягко погладил его, пообещав, что всё будет хорошо. Мне просто нужно немного тишины и спокойствия.

— Это последняя, малышка.

Я уже не понимал, к кому обращался. В один момент лица начали расплываться, а затем их место заняло одно-единственное, которое я любил больше всего в своей жизни.

Сердце защемило при воспоминании о том, как она плакала, содрогаясь в моих объятиях.

Тогда почему ты ушел?

Я не мог сказать, что добровольно сдался Кругу, чтобы спасти их с Бишопом. Мне нужно было уйти с этим секретом в могилу, но с каждой встречей я всё сильнее хотел рассказать ей правду.

Останавливало лишь то, что она не заслуживала ее.

Ни Леонор Монтгомери, ни Венера Милосская не были достойны любви. Эта двуликая девушка растоптала мое сердце, когда я до последнего верил, что ничто не уничтожит наши чувства.

Я любил ее каждую минуту, проведенную в аду.

Но она не делала этого в ответ.

– Мяу!

Меня качнуло в бок, и я прополз на коленях до кровати, привалившись к ней спиной. Грей тут же заползла ко мне на бедра и свернулась клубочком. Я начал гладить ее и случайно зацепил какой-то предмет, стоящий сбоку.

Повернувшись, увидел перед собой гитару.

Кажется, мне подарили ее Бишоп, Эзра и Татум на день рождения… Или нет… Сейчас я уже ничего не понимал. Когда у меня был день рождения? Одиннадцатого декабря?

Как же ты жалок.

Испорченный мальчишка.

Он даже не помнит твоего имени.

Блядь, почему я до сих пор слышал голос Аннабель? Она могла замолчать хотя бы после смерти?

Мне нужно было на чем-то сконцентрироваться. Заземлиться и принять тот факт, что эти голоса больше не контролируют меня.

Гитара.

Черно-белая. Блестящая. Раньше я часто играл на ней ту мелодию, но теперь… просто не мог вспомнить аккорды. В голове остались лишь несколько слов, которые мы с Венерой пели в детстве, даже не понимая, какой смысл они несут.

« Sometimes I go to sleep

And I'm still seventeen

You still live down my street

You're not mad at me»6^[1].

Переложив Грей на свое плечо, я потянулся к гитаре и обхватил гриф. Пальцы подрагивали, но знакомая тяжесть в руке успокоила меня. Я принял удобное положение и склонил голову, помолившись, чтобы сегодня что-то внутри меня щелкнуло.

Глубоко вдохнув, сыграл первый аккорд.

Он получился грубым и жестким, совершенно не таким, каким должен быть. Я поморщился вместе с Грей, но она ткнула меня носом в челюсть, словно подбадривая.

Второй аккорд вышел более мягким. И всё из-за того, что перед внутренним взором появилось лицо Леонор. Я расслабился и откинул голову, прикрыв глаза, чтобы увидеть ее четче.

– Перестань за мной подсматривать, – прошептала Венера и вцепилась пальцами в белое платье, прекратив играть на фортепьяно. — Девочки сказали, что ты странный и мне нельзя с тобой общаться.

Это не обидело меня – далеко нет.

Я знал, до чего могут довести угрозы.

– Именно эти девочки сломали тебе палец?

Она отвернула от меня свое красивое лицо и нахмурилась.

Я всегда удивлялся, как Венера могла выглядеть такой… волшебной. Божественной. Неземной, как фея. Даже сейчас, сидя в музыкальном классе в потрепанном платье, она напоминала мне маленького ангела.

Она буквально просвечивалась – то ли из-за того, как на нее падали солнечные лучи, то ли из-за худобы от недоедания. Часто я отдавал ей свою порцию обеда или украденную еду, хотя мои кости выпирали так же, как и ее.

Мне хотелось накормить ее. Обнять. Успокоить.

Сказать, что она не одна в этой боли.

– Тайлер пообещал, что разберется с ними.

Я коротко кивнул, хотя живот неприятно скрутило.

– Ты можешь продолжать играть. Я просто… постою здесь немного. У меня в комнате… – Я неловко почесал затылок. – Ну, там парни… Они не особо любят, когда я захожу к ним. Я стараюсь не попадаться им на глаза, пока они не уснут.

На ее лице проступило странное выражение: уголки губ опустились, а глаза неловко забегали по клавишам.

– Да, хорошо. Можешь остаться.

Следующие двадцать минут я провел в совершенном спокойствии. Мне не было страшно, что кто-то ворвется в зал и побьет меня, просто потому что парни посильнее решили, что я чудик. Не было страшно, что директор накажет меня, заперев на несколько суток в одиночной комнате с белыми стенами.

Мне не было страшно, когда Венера играла на фортепьяно.

Мне. Она играла мне.

– Я не хотела тебя обидеть, – прошептала она спустя пару минут и посмотрела на меня грустными голубыми глазами. – Просто девочкам не нравится, что я завела здесь друга. Они хотят разлучить нас и… сделать меня изгоем.

– Тогда можем открыть общество изгоев, – слабо улыбнулся я.

Уголки ее губ наконец-то поползли вверх.

– Можем.

Однако я знал, что это не закончится. Прошел год с нашего знакомства с Венерой, и каждый день, прожитый в этой тюрьме для несовершеннолетних, напоминал войну. Издевательств и давления, которое сверстники оказывали на нас, увидев, насколько мы близки, становилось только больше.

Но я не собирался так просто сдаваться.

Я был готов сделать что угодно, лишь бы она была моей.

– Ты очень красиво играешь. Что это за мелодия?

– Услышала ее по радио, – пожала плечами Венера. – Если хочешь, попробую научить тебя.

Я тут же подошел к ней и опустился рядом на скамью.

– Хочу. С чего нужно начать?

Она тихо засмеялась.

– С того, что музыка любит терпеливых.

Именно благодаря этой девочке я полюбил играть.

На фортепьяно или гитаре — неважно.

Мне просто нравилось, что я мог выплеснуть эмоции через музыку. Срывая со струн или клавиш одиночные звуки, я складывал их в единую композицию и рассказывал свою историю. Наверное, то же самое чувствовали писатели, когда прорабатывали травмы через свои тексты.

Но сейчас у меня снова ничего не получалось.

Снова, и снова, и снова.

— Я не могу, – прохрипел в пустоту комнаты и повернулся лицом к котенку. – Я больше никогда не смогу этого сделать, Грей. Даже воспоминания о Венере не помогают мне.

Она склонила голову и снова ткнулась в меня носом.

Вдруг дверь в спальню медленно приоткрылась.

Блядь.

Мои движения были нескоординированными, но я быстро убрал гитару под кровать и надел футболку, оставленную на одеяле. Кровь на груди медленно проступила сквозь ткань, однако в комнате царила полутьма. Бишоп не должен был ничего увидеть.

Повернувшись, я заметил его в дверном проеме. Он протер заспанные глаза, но по темным кругам стало понятно, что у него тоже не получалось уснуть.

— Что это за звуки? – прохрипел Би.

– Не знаю, – ответил я и вернул Грей на колени. – Наверное, с улицы.

Громко зевнув, он осмотрел комнату. Его взгляд упал на стол, и я помолился, чтобы он не увидел остатки от белого яда.

Затем быстро вытер нос.

– Что ты делаешь на полу? – спросил он и прикрыл дверь, войдя в комнату.

Кажется, не заметил.

– Грей захотела поиграть и разбудила меня.

– Наша женщина пускает слюни на твоих коленях. Что-то я не наблюдаю, что она хочет играть.

Он опустился рядом и привалился спиной к кровати. Я усмехнулся, стараясь не встречаться с ним взглядом.

– С каких пор она наша? Ты снова становишься тем эгоистичным ублюдком, которого я помню?

Бишоп выдержал короткую паузу, и я прикусил развязавшийся язык.

– Ты до сих пор злишься на меня? – тихо спросил он.

Злюсь ли я на то, что когда-то брат называл меня бездомным щенком и предлагал построить будку, в которой я буду спать?

Нет.

Болело ли мое сердце, когда я об этом вспоминал?

Да.

Такие слова, к сожалению, очень тяжело забывались, даже когда их произносил самый близкий человек, который без вопросов отдал бы за тебя жизнь. Бишоп ни раз ловил за меня пули и просто отмахивался, словно моя жизнь была дороже его. Ни раз защищал меня перед Адрианом и Аннабель, заменяя мне фигуру отца. Ни раз отдавал мне всё до последней крошки, когда я боялся, что у меня отнимут еду, как в детском доме.

Только благодаря брату я сидел сейчас здесь, а не разлагался в Круге Данте.

Но чертовы голоса шептали, что я – его обуза. Что он заслужил лучшей жизни, а не той, где мы гонимся за моими демонами.

– Знаешь, ты недооцениваешь себя, – пробормотал я, мягко поглаживая Грей. – Несмотря на всё, через что тебя заставил пройти Адриан, ты остался добрым и милосердным.

– Я не…

– Не отрицай. Твое сердце намного мягче, чем кажется. Ты подвергся насилию. Из тебя пытались вылепить подобие отца. Ты был единственным ребенком в жестокой семье, которой и семьей-то назвать трудно. Но ты всё равно один из самых добрых людей, что мне встречались.

Бишоп медленно выдохнул.

– А встречались тебе не самые добрые люди.

Хуже, чем ты можешь себе представить.

Хотя от Бишопа я ничего не скрывал. Он знал, что со мной делали в детском доме и тайном обществе. Тогда, во время рассказа, я впервые увидел, как по его щеке скатывается слеза.

– Иногда мне кажется, что ты отдаляешься от меня, – признался Бишоп, неловко сцепив пальцы. – Это из-за нашего детства?

Я хотел посмотреть на него, но не отводил взгляда от Грей.

– Нет, Би. – Мой палец постучал по виску. – Причина только здесь.

Он не мог видеть то, что видел я.

Не мог прочувствовать то, что чувствовал я.

Бишоп был слишком самоотверженным и принимал всё на свой счет, хотя проблема заключалась не в нем. И хоть я тысячу раз доказывал ему, что никакое прошлое не разрушит нашу связь, он не переставал винить себя.

Его психику разрушали с детства. Так же, как и мою. Мы оба знали, что нам нужна профессиональная помощь, но боялись обратиться за ней, обличив грязь на чье-то обозрение.

– Ты же знаешь, что я всегда здесь? – спросил Бишоп, откинув голову на кровать. – Буквально в соседней комнате.

Я усмехнулся.

– Знаю, особенно когда ты храпишь.

– Прекрати нагло врать.

Пару секунд мы хрипло посмеивались, не говоря ни слова.

– Но если серьезно, то ты всегда можешь рассказать мне, что тебя волнует.

Знал бы он, сколько раз я собирался рассказать ему о наших отношениях с Леонор, но сдерживался. Наверное, он бы сошел с ума, если бы узнал, что я любил лучшую подругу Дарси.

Любил.

Или люблю.

Я кивнул и решил перевести тему:

– Ты понимаешь, что влюбляешься в дочь Ричарда?

Его тело замерло рядом с моим, будто каменная статуя.

– Я не влюбляюсь в нее.

– Брось. После нашего разговора около Темного Креста ты не переставал бегать за ней, как щенок. Что там было? Отшлепал – раз. Появился на ее тренировке – два. Довел до оргазма на гонке – три.

Бишоп пнул меня по ноге, и я тихо засмеялся.

– Правда глаза колет?

– Я не бегал за ней, как щенок, – обиженно пропыхтел Бишоп. – И я говорил, что она нужна мне только ради того, чтобы узнать о Круге.

– Да-да, – фыркнул я. – Когда ты первый раз поцеловал ее, почувствовал гребаные бабочки в животе? Когда прикоснулся к ней, захотел навечно оставить ее себе, чтобы никто другой даже не смел на нее смотреть? А когда она смеется, тебе хочется записать этот звук, чтобы переслушивать ночами?

Бишоп ненадолго замолчал.

– А тебе откуда это известно?

Я просто пожал плечами.

– Представляю, что такое любовь.

– После Татум?

– Если бы. – Я медленно покачал головой. – Было бы намного легче влюбиться в нее, Би. Иногда я спрашиваю себя: «Почему не она?». Мы выросли вместе, одного социального положения, знаем друг о друге буквально всё. Она не такая холодная, как кажется на первый взгляд. Она умеет любить намного сильнее, чем все мы вместе взятые…

– Но? – протянул Бишоп.

– Но это не она, – произнес я на выдохе. – Вот и всё, Би. Это просто не она. И Татум поймет это, когда встретит своего человека.

Так же, как я встретил своего.

– Тогда почему вы целовались? – поинтересовался Бишоп.

Я невесело хмыкнул.

– Это история следующего дня.

История, которую мне тоже было тяжело вспоминать.

– Раз уж у нас тут такой душевный разговор, – Бишоп неловко откашлялся, – то… Ну, знаешь, я хочу, чтобы каждый из нас четверых был счастлив. Мне не нравятся все эти нежности, но я сделаю всё, чтобы мы развалили Круг и уехали отсюда. Мне просто нужно, чтобы ты это знал.

Я знал. Его верность – единственная константа в моей жизни.

Так же, как и моя верность ему. Я бы никогда не предал его, даже если бы к моему лбу прижали дуло пистолета.

– Думаешь, Адриан отпустит тебя? – спросил я. – Он хочет, чтобы ты занял его место.

– Мне плевать, чего он хочет. Я не собираюсь всю жизнь гнить в Синнерсе.

Хорошо, что у него есть мечты и цели. Это значит, что он не сдается.

Вдруг Грей зашевелилась и выпустила когти. Я зашипел сквозь зубы, когда она впилась в мои свежие раны.

– Эй, что у тебя с грудью?

– Всё в порядке.

Бишоп резко схватил меня за затылок и повернул к себе лицом. Я даже не успел отстраниться, поэтому столкнулся с ним помутневшим взглядом. Его глаза опустились к моей груди, затем снова поднялись к лицу и… наполнились печалью.

– Что ты принял?

– Ничего.

– Что ты принял, Малакай?

Я опустил взгляд, почувствовав себя еще большим ничтожеством, чем прежде.

– Что-то слабое от Логана.

Казалось, Бишоп оттолкнет меня или разразится гневной тирадой, как в прошлый раз, когда застал меня в похожем состоянии.

Однако вместо этого он просто притянул меня к своей груди и тяжело выдохнул.

– Мы убьем их, брат. Клянусь, они пожалеют о том, что сделали.

Я уже не знал, хотел этого или нет.

Мне просто нужна была тишина.