Афродита

Часть 2. Глава 29

Наши дни

Жизнь лучше знает, когда тебе стоит взять перерыв.

Остановиться и сделать паузу. Перевести дыхание, потому что в какой-то момент что-то пошло не так.

Вот и моя жизнь на следующий день после того вечера сказала: «Слушай, мне кажется, тебе нужно проветрить голову. Давай-ка ты слетаешь в Париж на пару месяцев, полечишься и примешь решение, как мы будем двигаться дальше».

Собственно, отказываться от такого предложения было глупо.

Поэтому уже месяц спустя я наизусть знала почти каждую парижскую улицу, перепробовала уйму круассанов с малиной, ванилью и фисташкой, а еще познакомилась с тем усатым дедулей из пекарни, который готовил самый лучший багет во Франции.

Черт, как же здорово он хрустел…

Багет, а не дедуля.

Я специально просыпалась в восемь утра и занимала первое место в очереди, чтобы съесть его на завтрак с кассуле и луковым супом. Мои соседи смотрели на меня с балконов и приветливо улыбались, когда я подкармливала бездомных кошек, потому что, вопреки устоявшемуся мнению, Париж не был таким же, как на картинке.

Наверное, впервые за долгое время я вдохнула полной грудью.

Расслабилась.

Насладилась миром.

И как после такого не верить в высшие силы? Ведь не просто так родителям поступило предложение от художественного музея в Париже, который устраивал выставку и попросил отца предоставить коллекцию своих картин. И не просто так именно здесь Алисия Селман завершала шоу, поэтому пригласила нас на финальный показ.

Ну, как сказать нас… Наверное, она всё еще считала меня глупой избалованной девчонкой, но не могла не позвать на мероприятие, потому что я была дочерью Терезы Монтгомери.

Печалило ли меня это? Вообще нет.

Я даже забыла, когда последний раз думала об этой женщине.

– Это просто замечательно, милая, – улыбнулась напротив меня доктор Левински. – Получается, за эту неделю у тебя не было срывов?

Я кивнула, приподняв уголки губ.

– Да.

Мы сидели в ее уютном кабине, в который проникал весенний воздух, покачивающий прозрачные шторы. Мое цветочное платье липло к бедрам от жары, поскольку доктор Левински яро отрицала существование кондиционера и решила запечь нас, как индейку на День Благодарения.

– Ты хорошо себя чувствовала после встречи с Терезой?

В животе неприятно закололо, но я сделала успокаивающий вдох.

– Если честно, тогда я была на грани. Но у меня получилось сдержаться.

Доктор понимающе качнула головой и записала что-то в дневнике.

– Это большой шаг, Леонор. Не хочешь рассказать, что именно повлияло на тебя в разговоре с мамой? Почему тебе захотелось вызвать рвоту?

– Она… – Я начала кромсать в руках бумажную салфетку, чтобы успокоиться. – Ну, она принесла мне платье для выставки, а оно оказалось мало в бедрах. Тогда она просто разорвала его на мне и сказала, чтобы я не приходила, пока не похудею.

Левински подняла взгляд, когда поняла, что мне больше нечего добавить.

Она была взрослой женщиной лет под пятьдесят, но ее добродушное лицо и голос, в котором мне хотелось запутаться, как в одеялах, создавал ощущение, что мы давние подруги.

– Многие взрослые прорабатывают свое прошлое через своих же детей. Знаешь те случаи, когда папа хотел стать футболистом, но получил травму, поэтому отдал своего сына на спорт? Или когда мама хотела получить высшее образование, но у нее не было денег, поэтому цель всей ее жизни – выучить своего ребенка? Мы называем это проекцией нереализованных амбиций.

Я коротко кивнула, продолжая рвать салфетку.

– Когда взрослый понимает, что не добился по какой-то причине своей заветной цели, он проецирует возможное будущее на ребенка. Часто это смесь подсознательных мотивов, связанных с собственным опытом, эмоциональными нуждами и паттернами воспитания. Подскажи, почему Тереза ушла с подиума и открыла агентство?

Я провела языком по сухим губам.

– Она не рассказывала мне, но в интернете пишут, что у нее были напряженные отношения с отцом.

– Насколько напряженные?

– Доходило и до рукоприкладства.

Доктор ободряюще кивнула, подталкивая меня продолжать.

– Говорят, он запрещал ей заниматься моделингом, а однажды даже сломал лодыжку. Из-за того, что Тереза начала хромать, она больше не могла принимать участие в дефиле. Ее отец умер еще до моего рождения, и после его смерти Тереза открыла свое агентство. Вроде как-то так.

Положив ручку на стол, доктор сцепила пальцы под подбородком и наградила меня теплым взглядом.

– Думаю, это и послужило причиной такого отношения к тебе. Тереза, возможно, и не хотела бы проецировать на тебя свои амбиции, но в ее голове засело желание добиться того, чего ее лишили, и показать, что это она управляет ситуацией. Через твою жизнь. Через тебя. А единственный способ сделать это – применить моральное насилие, которое применяли к ней. Понимаешь, о чем я говорю?

Я согласно кивнула.

– Почему-то раньше я об этом не задумывалась.

– Психология – сложная, но увлекательная вещь, Леонор. То, что мы добрались с тобой до истоков, большой шаг. – Доктор откинулась на спинку кресла, после чего ее взгляд стал более проницательным. – Я бы хотела задать тебе вопрос, но не буду его записывать. Он касается того, что ты рассказала мне о своем наследстве.

Левински славилась своим профессионализмом на весь мир, поэтому попасть к ней на сеанс было практически невозможно. Но моя история зацепила ее. Она взялась за мой случай, чему я была безгранично рада.

Эта женщина сразу же вызвала у меня доверие, поэтому я рассказала ей всё от начала и до конца. Наверное, она была единственным человеком, который знал каждую мою ложь.

Пока что.

– Конечно, задавайте.

– Ты интересовалась, почему не можешь получить наследство, если уже достигла совершеннолетия?

– Да, и не один раз. Родители не показывали мне документы, но сказали, что деньги перейдут ко мне только по достижению двадцати пяти лет.

Левински задумчиво нахмурилась.

– Знаешь, Леонор, мне кажется это странным… Я бы посоветовала тебе почитать завещание или проконсультироваться с юристом. Что-то мне подсказывает, что твои родители не стали бы отсрочивать получение наследства, учитывая отсутствие у тебя других родственников.

Я тоже думала об этом, но не решалась спросить у Терезы и Элайджи, боясь снова столкнуться с их угрозами и манипуляциями.

– Вам кажется, они могли просто… солгать мне?

– Не люблю бросаться обвинениями, поэтому просто советую изучить дело подробнее. – Доктор снова взяла в руки дневник. – Давай вернемся к нашей теме. Что заставило тебя сдержаться от порыва вызвать рвоту?

Я прикусила губу и неосознанно сжала кулон, лежащий в ямке между ключицами. Металл согрел кожу, когда я мягко провела по нему кончиками пальцев, вспоминая голубые глаза и губы, изогнутые в улыбке.

– Слова другого человека.

Левински понимающе посмотрела на меня.

– Того самого, которого нельзя называть?

Я не сдержала смешок.

– Именно его.

В моей голове продолжал крутиться последний вечер, когда мы виделись с Малакаем. Сильнее испытываемой мной вины была только тоска. Такая острая и жгучая, что становилось больно дышать.

Доктор Левински утверждала, что сказанные мной слова послужили ответной реакцией на нападение. Но не простое, а основанное на гибели биологических родителей. Я согласилась с этим, потому что прежде никогда не срывалась на Татум, как бы она меня ни оскорбляла. В тот вечер она нащупала в моем мозге спусковой крючок, после нажатия на который прозвучал оглушительный выстрел.

Саму же Татум мой разум воспринимал как соперницу. Девушку, которая могла забрать у меня важную часть моей жизни – Малакая. И как бы сильно я ни верила в его чувства, детская травма прорывалась наружу, уверяя, что когда-нибудь я снова останусь одна.

Наши отношения были созависимыми и токсичными. Я не могла существовать без него, но и не могла существовать с ним, пока в голове жили монстры, уничтожающие меня день за днем.

Мне нужно было многому научиться. Быть уверенной в себе, различать желания матери и мои собственные, перестать бояться угроз и сознаться в каждой лжи, которую я скрывала от близких.

И только тогда я собиралась вернуться домой.

После завершения сеанса я вышла на теплый весенний воздух и вдохнула полной грудью. На лице появилась беззаботная улыбка – мне стало так легко, будто я скинула с себя тяжелые оковы. Конечно, работы еще предстояло много, но даже за этот месяц я чувствовала себя гораздо лучше.

Живот заурчал от голода, поэтому я зашла в пекарню и купила кофе с круассанами. Съев всё до последней крошки на поляне около Эйфелевой башни, где часто отдыхали туристы, я улеглась на траву, зная, что в запасе у меня еще около часа.

Солнце слепило глаза, вокруг раздавался щебет птиц и шелест листьев, сливающийся в приятную трель. Порой жизнь казалась клеткой с железными прутьями, но стоило просто посмотреть на нее под другим углом – и тогда дышать становилось гораздо легче.

Я бы хотела путешествовать до конца своих дней. Не сказать, что я безвылазно сидела в Англии, учитывая свою профессию, но мне хотелось как можно чаще выезжать из страны не по работе, а просто чтобы увидеть мир.

Вместе с друзьями. С любимым человеком.

Малакай ни разу не был заграницей. Куда бы он хотел слетать? Понравился ли бы ему Париж? Мне кажется, нет. Ему бы больше пришлась по душе Чехия или какая-нибудь Норвегия.

Когда он станет знаменитым, мы обязательно туда слетаем.

Через сорок минут, стряхнув с себя сонливость, я направилась к месту встречи с родителями, как вдруг в моей сумочке завибрировал телефон.

Белмарш12^[1]: Bonjour, Barbie. Avez-vous déjà emballé pour moi plusieurs baguettes à l'ail qui repousseront Alexander Shepard loin de moi?13^[2]

Я не сдержалась и фыркнула от смеха.

Я: Ты допустил как минимум три ошибки, тюремщик. И пока я долечу до Лондона, эти багеты покроются плесенью, так что выбирай другой подарок.

Белмарш: Граф Дракула хочет выпить мою кровь. Можешь привезти хотя бы осиновый кол? Или серебряный? Мы играем в настольную игру, и за это время Шепард раз двадцать случайно ткнул меня ножом. По яйцам.

Я: Может, потому что ты трахаешь глазами мою лучшую подругу?

Белмарш: Я трахаю ее не только глазами. Прямо в эту секунду моя левая рука погружена в ее…

Я: УДАЛИСЬ ИЗ ЭТОГО ЧАТА.

Я: И КАКОГО ХРЕНА ТЫ ПИШЕШЬ МНЕ, КОГДА ДЕЛАЕШЬ ЭТО?

Белмарш: Не верещи, Барби. Конечно, я не делаю это, потому что когда я НА САМОМ ДЕЛЕ ДЕЛАЮ ЭТО, мне плевать на весь мир, кроме Дарси. Мне просто нравится, когда ты бесишься. Это уже как ритуал, понимаешь?

Я: Ты придурок.

Белмарш: *подмигивающий смайлик* Мы тоже по тебе скучаем, Барби.

Даже не спрашивайте. Это самый неожиданный поворот в моей жизни. Я и Бишоп Картрайт стали кем-то вроде… друзей? Боже, я до сих пор не могла в это поверить! Вот что значит держать друзей близко, а врагов еще ближе.

Белмарш: Рассказывай, как у тебя дела.

Я: Ты спрашивал это два часа назад.

Белмарш: *плачущий смайлик* Потому что я волнуюсь. Если ты не вернешься в Англию, кого мне доставать?

Я: Ты такая пиявка, Бишоп Картрайт. Понимаю, почему Дарси не может от тебя сбежать. Кстати, это она научила тебя отправлять смайлики?

Белмарш: Ага.

Белмарш: *смеющийся смайлик*

Белмарш: *рассерженный смайлик*

Белмарш: *испуганный смайлик*

Он начал засыпать меня сотней сообщений, отчего телефон в руке не переставал вибрировать. Я мучительно застонала и обошла пожилую парочку, свернув на соседнюю улицу.

Я: Откуда такое хорошее настроение? Что вы там без меня делаете?

Белмарш: Получили хорошие новости. На следующей неделе идем на первый концерт Малакая. Ради этого я даже ступлю на вражескую территорию Таннери-Хиллс. Понимаешь, на какие жертвы я иду?

При виде его имени мое сердце пропустило удар, затрепетало, а затем ускорило ритм. Боже, он на самом деле скоро будет выступать на сцене! Мне было так интересно, как Малакай решился на этот шаг, учитывая его непереносимость публичных выступлений.

Он будет петь или только играть? Где именно?

Я: Пришлешь мне видео? Только не говори ему, что я попросила.

После вечера выписки Дарси все, а в особенности Бишоп, начали догадываться, что нас связывает особая история. По словам моих друзей, Малакай ничего им не рассказывал и уверял, что это мой выбор, от которого зависит моя безопасность.

Хотя выбор я сделала давно.

Я расскажу им обо всем, когда вернусь в Таннери-Хиллс. По телефону такие разговоры не велись.

Белмарш: Что ты будешь делать с этим видео?

Я: Просто посмотрю, извращенец!

Белмарш: *смайлик брызг и огонька* Да-да, точно. Если хочешь, включу для тебя прямую трансляцию. Ну, чтобы прочувствовать каждый его… аккорд :)

Я закатила глаза. Он теперь не отстанет от меня, да?

Белмарш: Но если серьезно, Леонор… Возвращайся к нему. Он правда скучает, хотя иногда ведет себя как молчаливый и обиженный ублюдок. Я никогда не видел его таким разбитым, как после новости о том, что ты уехала.

Белмарш: Ты многое для него значишь.

Белмарш: Видимо, слишком многое.

Я не смогла подавить улыбку, а в уголках глаз выступили бисеринки слез.

Может, Малакай простит меня за те слова и мы начнем заново? Может, этот перерыв пойдет нам на пользу?

Несколько раз я порывалась написать ему, да и Бишоп говорил, что он не отрывался от телефона, вышагивал по комнате и вздрагивал от каждого звонка, но… Я понимала, что нам нужно время побыть на расстоянии друг от друга.

Малакай готовился к выпускным экзаменам в Академии Темного Креста, потому что заканчивал последний курс. Я тоже занималась своей карьерой, вдобавок к чему прорабатывала травмы, мешающие мне строить здоровые отношения.

Ну и, по секрету от Дарси, он начал посещать реабилитационный центр.

Не знаю, правда это или нет, но я очень на это надеялась.

Мне не хотелось ранить Малакая словами о его зависимости. Не знаю, что за тьма проникла тогда в мой разум, но сказанного не воротишь. Я восхищалась, искренне восхищалась, что он прошел такой чертовски тяжелый путь и не сдался. Мне не встречалось человека сильнее, чем Малакай Картрайт, поэтому я возненавидела себя, после того как увидела боль в его глазах. Боль, которую сама же ему причинила.

Как только мы встретимся, я обязательно извинюсь за всё дерьмо, что наговорила. И больше никогда не посмею пошатнуть его уверенность в своих силах.

Заблудившись в мыслях, я даже не заметила, как кто-то толкнул меня в плечо.

– Черт, простите! – бросила темноволосая женщина в очках, бегло обернувшись. – Очень тороплюсь на одну встре… Ай!

Закричав на всю улицу, она споткнулась. Я с отвисшей челюстью наблюдала за тем, как ее каблук ломается, после чего она падает на асфальт, словно мешок с картошкой.

– Боже, – ахнула женщина, схватившись за туфлю. – Нет, нет, нет! Иисус, блядь, Христос, за что ты надо мной так издеваешься?

Словно очнувшись ото сна, я бросилась к ней и опустилась на колени.

– Вы не пострадали? Нога не сломана?

– Гребаные каблуки! – прорычала она и резко сняла очки, возведя к небу карие глаза. – Твою мать, в этом районе даже нет магазинов обуви. Сколько сейчас времени?

Я залюбовалась ее внешностью, поэтому отреагировала не сразу. Женщина была старше меня, наверное, на лет десять. Ее кудрявые темные волосы едва касались плеч, а правый глаз и верхнюю часть лба украшало пятно светло-бежевого цвета.

У нее витилиго. Обалдеть.

Придя в себя, чтобы не пялиться, я опустила взгляд на телефон.

– Без десяти три.

– Черт, – прошипела она. – Мне нужно быть там в три.

– Могу дать вам свои туфли.

Я выпалила это на одном дыхании, даже не задумываясь.

Женщина перевела на меня недоуменный взгляд. Затем опустила его на мои ноги.

– Правда?

– Да, я как-нибудь доберусь на ваших, – пожала я плечами. – Мне несложно, правда. Если вы опаздываете на важную встречу, просто возьмите мои. Ну, если у нас один размер, конечно.

– Это очень… неожиданно. – Она прищурилась и вгляделась в мое лицо. – Постой, мне кажется, я тебя знаю… Ты случайно не Леонор Монтгомери? Дочь Терезы Монтгомери, основательницы MERY-MODELS?

Последнее предложение можно было и не произносить.

– Да, это я. Откуда вы меня знаете?

– Сложно не узнать человека, лицо которого каждый день видит вся Англия.

Я фыркнула.

– Точно. Сомнительное удовольствие.

– Почему сомнительное?

– Потому что мир моды – гребаная монополизированная машина. Пока у руля стоят идиоты, которых заботят только деньги, ничего не изменится. – Поняв, что сейчас сказала незнакомому человеку, я чертыхнулась. – Простите, само вырвалось.

Хмыкнув, женщина ничего не ответила.

Я быстро скинула свои туфли и передала ей, после чего надела ее со сломанным каблуком. Да-а-а, скорее всего, я пересчитаю носом все ступени и опоздаю на мероприятие. Но совесть просто-напросто сожрет меня, если я поступлю иначе.

Поднявшись, женщина отряхнула пиджак и протянула мне руку.

– Приятно познакомиться с тобой, Леонор. Еще раз большое спасибо.

– Абсолютно не за что. А как вас…

Но она уже развернулась и скрылась в потоке прохожих.

Я изумленно вскинула брови, провожая взглядом ее удаляющуюся спину. Да уж, Париж не переставал меня удивлять.

Интересно, она спешила туда же, куда и я? Потому что показ Алисии Селман начинался в три часа, да и музей находился в той же стороне. За десять минут такими темпами мне точно до него не добраться.

Прихрамывая на одну ногу, будто подстреленная птица или подвыпившая алкоголичка, я заставляла прохожих оборачиваться и тихо перешептываться. Хотя большую часть такая картина не удивила: в Париже встречались экземпляры и поинтереснее. Но мне всё равно приходилось выдавливать милую улыбку, чтобы меня не сдали в полицию, подумав, что обкурилась.

Пока я шла в сторону музея, в голове прокручивался разговор с доктором Левински.

Какова вероятность, что Тереза и Элайджа на самом деле лгали мне о наследстве? Может, я и правда могла получить его раньше без их разрешения? А что, если они уже всё себе забрали? Такое вообще возможно без моего согласия?

Кто бы мог мне с этим помочь?

А если…

Я быстро достала из сумочки телефон и набрала номер Бишопа. Спустя три гудка на той стороне раздался звон разбитой посуды, за которым последовала громкая ругань.

– Психиатрическая лечебница на связи.

Мои губы растянулись в широкой улыбке.

– Привет, тюремщик. Алекс рядом?

– Разве ты не могла позвонить на мой номер? – раздался вдалеке его недовольный голос.

– Барби-и-и! – закричал Джереми. – Любовь моя, когда ты вернешься домой? Мне кажется, кто-то из нас скоро точно повесится, учитывая… Блядь, Алекс, опусти нож. Бишоп, не стой к нему спиной, иначе он точно тебя зарежет.

Я откинула голову назад и засмеялась, но каблук подвернулся, из-за чего я чуть кубарем не вылетела на проезжую часть. Водители агрессивно засигналили, на что я показала им средний палец.

– Вижу, ты нашел себе новых друзей, Пчелка.

– Не называй меня так, иначе разрушишь образ опасного бандита. И если бы моя будущая жена не заставляла меня играть с этими двумя в настольные игры, я бы давно от них избавился.

– Не обижай моих друзей! – пригрозила Дарси.

Бишоп зашипел, получив от нее, по всей видимости, подзатыльник. Я захихикала, внутренне ликуя, что любовь друг к другу сделала их такими счастливыми.

Черт, поверить в это до сих пор было трудно, но я видела всё своими глазами. Слышала, как Бишоп признается ей в любви. Чувствовала, насколько Дарси любима и важна для него.

Это успокаивало меня. Уверенность, что он сделает ради моей подруги всё что угодно. Именно этого я добивалась для нее с нашего первого знакомства.

– Ладно, больше не буду трогать твоих щенков, – пробормотал Бишоп. – Что у тебя там случилось, Барби? Дать трубку Алексу?

Я кивнула.

– Да, нам нужно кое-что обсудить.

На той стороне послышалось копошение. Спустя пару секунд, в течение которых я потирала ноющую лодыжку, раздался холодный голос Алекса:

– Барби?

Мы разговаривали с ним, Дарси и Джереми позавчера вечером, но я всё равно соскучилась. Да и как бы Алекс не отнекивался, он тоже не переставал присылать мне видео с маньяками и серийными убийцами из моей любимой телепрограммы.

Ах, повезет его девушке. Такой романтик.

– Алекс, привет. Слушай, тут такая ситуация… Я объясню тебе всё подробно, когда приеду, поэтому не удивляйся. Можем представить, что у моей… подруги погибли родители и оставили ей наследство?

– Подруги?

– Угу.

Он выдержал короткую паузу.

– Ладно.

– Ты бы смог как-то найти оставленное ими завещание и проверить условия? Оно точно есть. Просто… опекуны у подруги довольно влиятельны и жестоки, поэтому не показывают его.

– Сколько лет подруге?

– Эм-м-м…

– Двадцать один?

Я крепко зажмурилась.

Вот же всезнающий гений.

– Да, всё верно.

– Вообще это конфиденциальная информация, Леонор. Никто, кроме юриста и банка, не имеет права запрашивать условия завещания, – ответил Алекс, и я расстроено опустила плечи. – Но я попытаюсь что-нибудь придумать.

На меня накатило облегчение.

– Спасибо тебе большое. Это правда очень важно для меня… Точнее, для моей подруги, – поправила я, ударив себя кулаком по лбу. Идиотка. – Какая информация тебе еще понадобится?

– У меня всё есть.

Я тяжело выдохнула.

Конечно, он знает.

Стоило догадаться об этом намного раньше. Если Алекс знал правду о Малакае, что ему мешало копнуть глубже? Что ему мешало сложить два и два и понять: Леонор Монтгомери и Венера Милосская – один человек?

Вина тяжелым грузом легла на плечи, но я постаралась отбросить ее. Кто-кто, но этот человек всегда понимал меня. Он как никто другой знал, что порой правде требуется время, чтобы выйти наружу.

– Прости, что не сказала раньше.

– Всё в порядке, Барби, – ответил Алекс без единой эмоции. – Главное, расскажи остальным. Я позвоню, когда что-нибудь найду.

– Спасибо тебе еще раз.

Попрощавшись, я убрала телефон в сумочку и поковыляла к музею.

Из-за сломанного каблука путь занял больше времени, чем предполагалось, поэтому я не удивилась, заметив среди толпившихся у входа людей недовольное лицо матери.

Папарацци фотографировали ее, одетую в изысканное шелковое платье, и задавали вопросы, на что она выдавливала фальшивые улыбки, поглядывая на наручные часы.

Протиснувшись сквозь папарацци, я двинулась по ковровой дорожке в ее сторону и возвела вокруг себя ментальные стены.

Когда Тереза увидела меня, ее орлиный взгляд прошелся по мне снизу вверх, после чего она поджала губы.

– Что с твоими ногами?

– Встретила по дороге женщину, у которой сломался каблук. Она куда-то спешила, поэтому я отдала ей свои туфли.

Тереза стиснула зубы.

Затем сжала в крепкой хватке мое предплечье и развернула лицом к папарацци. Я зашипела, когда острые ногти впились в мою кожу. Со стороны этого никто не заметил, ведь Тереза Монтгомери годами скрывала недовольство своей дочерью.

– Глупая девчонка… Сколько еще ты будешь позорить меня?

Я сделала медленный вдох, проговаривая наставления доктора.

Когда она начнет давить на тебя, вспоминай, за что ты себя любишь.

За то, что предана друзьям и всегда оказываю им поддержку.

За то, что могу найти общий язык с каждым встречным.

За то, что люблю всем сердцем и никогда не предаю.

За то, что…

– Мисс Монтгомери, можно задать вам пару вопросов? – раздался из толпы мужской голос. – Скажите, это правда, что вы хотите покинуть агентство своей матери? Ходят слухи, вы недовольны ее политикой.

За то, что амбициозна и целеустремлена.

– Мисс Монтгомери, что вы имеете против Алисии Селман?

За то, что умею прощать и просить прощения.

– Мисс Монтгомери, что с вашими туфлями? У вас нет денег на новые? Нам говорят, такое же платье, как у вас, видели недавно на распродаже. Это какая-то тенденция или…

Ногти Терезы сильнее впились в мое предплечье.

– Мне больно, – тихо произнесла я.

– Больно тебе будет тогда, когда весь мир увидит эти фотографии, – прошипела она, и от злости на ее шее выступили красные пятна. – Жди, что больше тебя не позовут ни на одно мероприятие. Знали бы твои родители, в кого ты выросла, забрали бы тебя с собой.

Тишина.

А затем в моей голове что-то щелкнуло.

Я резко выдернула руку из ее хватки и сделала шаг назад.

– Пошла ты к черту.

Тереза заторможено моргнула.

– Что ты сказала?

– Пошла. Ты. К черту! – прорычала я дрожащим от злости голосом. – Ты не имеешь права говорить о них, слышишь? Ты не имеешь права даже думать, черт возьми, о них! Я терпела от тебя разные оскорбления, но если ты еще хоть раз упомянешь моих маму и папу, то очень сильно пожалеешь!

Я резко повернулась к папарацци. Щелчки камер участились, но мне было плевать. Меня переполняла такая жгучая ярость, что с ней не сравнилось бы даже пламя разгорающегося костра.

– И пошли к черту все вы со своими тупыми вопросами! Вам самим не тошно от того, что вы делаете? Господи, зачем я вообще сюда пришла? – усмехнулась, покачав головой. – Кучка идиотов.

Я развернулась и бросилась к выходу с ковровой дорожки, но споткнулась на каблуках, зацепившись за подол.

Из меня вырвалось рычание.

– Да блядь.

Я дернула за платье и услышала треск рвущейся ткани.

Мой глаз нервно дернулся.

– Мисс Монтгомери!

Подняв средний палец, я прокричала:

– Я не Монтгомери и никогда ей не была!

Видимо, пришел момент, когда мир должен узнать правду.

И я буду готова к последствиям.

Потому что мне надоело бояться.