Ангелы Суджи

11

Они немного поговорили лишь на первой остановке второго дня, когда Медведь улёгся на дне трубы и сказал Землякову:

‒ Новость есть!

‒ Говори.

‒ Сын у меня вскоре будет. Второй Димка!

‒ Откуда известно?

‒ Жена сообщила.

Земляк хмыкнул:

‒ Ещё что скажешь? Или уж глюки начинаются?

‒ Глюки не глюки, а видел её, как тебя сейчас вижу. Во сне, конечно. Сказала, что врач определил пол ребёнка. Всё на мальчика указывает. Значит, так и будет!

‒ Ну, поздравляю!

‒ Сейчас-то чего поздравлять. Вот когда родится, а мы с тобой отвоюем, то приедешь из своих диких степей и окрестим сынульку, и станешь ты крёстным отцом ему, и породнимся мы на веки-вечные.

‒ Заманчиво, конечно. Будем верить в это.

‒ А как иначе! Хотя и говорят, что загад не бывает богат, но у нас-то особый случай. Не каждому такой выпадает. Веришь этому?

‒ Верю, верю…

‒ Твоя-то снится?

‒ За ночь по нескольку раз. На другой бок повернусь, а она тут как тут.

‒ Чего говорит?

‒ Деньги спрашивает. Чего она скажет… Как-то сказала, чтобы я тебя поменьше слушал, а то за эти сутки ты мне столько в уши надул ‒ голова ходуном ходит.

‒ У тебя-то от чего она ходит. Наша прогулка тебе в радость должна быть. Мы, когда пацанами были, нор нароем зимой в снежном овраге ‒ целые города выстраивали, а здесь ничего и строить не надо ‒ всё готовое. Домой прибежишь, а с головы до ног сосульки. А если день морозный, то одежда ото льда хрустит. Есть, что вспомнить.

‒ Ладно, Миша, поднимайся ‒ дорога зовёт!

Тот покряхтел по-медвежьи, приподнялся, ткнулся рюкзаком в трубу, вздохнул:

‒ Жалко, выпрямиться нельзя, а то давно дошли бы.

На следующей остановке Медведь достал из аптечки марлевый тампон и, промокая им тяжёлые капли, выжимал тампон себе в рот. Напиться таким способом не напьёшься, но хотя бы горло от сухости на время драть перестаёт и кадык работает, правда, почти вхолостую, помогая проглотить хоть какую-то каплю. Смотрел на товарища Земляков, смотрел и достал из кармана рюкзака пластиковую полторашку с остатками воды, отдал:

‒ На, сделай полглотка! Сделаешь больше ‒ задушу!

‒ Что так строго?!

‒ Нормально. За это спасибо скажи.

Взял Медведев бутылку, посмотрел на свет фонаря, а в ней почти и пить-то нечего.

‒ Ну, такой водой, только душу дразнить.

‒ А ты не дразни, а глотни, пока я добрый. Зато без мазута.

‒ Ну, если позволяешь, придётся отведать.

Аккуратно, чтобы и капли не пролить, Медведь приложился к горлышку и, сделав, как и приказывал Земляков, полглотка, сказал:

‒ Хорошо быть мелким в нашем случае. Мелкие букашки, похоже, вовсе не пьют. Или росой обходятся, а на зиму в спячку уходят. Хорошо им… А ты ‒ молодец. Вторую бутылку заканчиваешь. И куда в тебя столько влезает.

‒ Куда и у всех. Зато теперь меньше тяжести нести.

‒ Да нет уж… Я бы только такую тяжесть и таскал с собой. Вот что делать будем, когда вода совсем закончится.

‒ Ты нашёл способ. Труба большая ‒ конденсата на всех хватит.

‒ Это что же получается: мы своё дыханье пьём, круговорот воды в природе.

‒ А ты ‒ молодец, голова, жалко только, что сочинять не умеешь, а то какую-нибудь статью нацарапал на эту тему или стихи актуальные.

‒ Куда уж мне. Мне только в лесу брёвна тягать на трелёвочнике, только, скажу тебе по секрету всему свету, что вполне скоро останемся без работы. Наш арендатор, на которого мы пашем, совсем край потерял ‒ ещё немного и все леса в нашей округе сведёт. Потравы на него нет. Пилит и пилит, пилит и пилит. Настоящий хозяин одно дерево спилит, другое посадит. А нашему это не по чину: только пилить горазд. Иногда, конечно, делает посадки для плана и отчёта, но за ними никто не ухаживает толком, и они зарастают сорными породами.

‒ Ладно, лесоруб-лесовод, поднимайся ‒ все зашевелились.

Медведев поднялся, посмотрел в глубь трубы, а оттуда влажный воздух волной. Воздух холодный, химический, озноб от него. Благо, что потеть почти перестали. И ещё чувствовалось, что труба живая ‒ она гудела, казалось, дрожала от собственного гула, исходившего из её глубины. Подумал: «Этот сколько же там душ собралось, это сколько людей страдания принимают. А спроси каждого, никто не скажет, что страдает. Да ‒ устал, да ‒ пить хочет, да ‒ спать охота, но никто не признается, что жалеет, что подписался на этот поход. И кто бы ни спросил такого в этот момент, мол, как чувствуешь себя, дружок, ответит через силу, но бодро: «Отлично чувствую, всем на зависть!». И ни в чём не упрекнёшь его, ничего не скажешь обидного, а только удивишься и подумаешь: «А ведь он прав, негоже показывать слабость, даже если она и есть».

Очередная стоянка не располагала к разговорам. Лежали, молчали и, похоже, ни о чём не думали. Зато на следующей началась суета, когда Карпов упал на дно трубы и захрипел:

‒ Всё, не могу, подыхаю!

‒ Респиратор надень ‒ поможет! ‒ подсказал Володя Громов, шедший с Карповым в паре.

‒ С ним ещё хуже ‒ воздух задерживает. И весь уже мазутом пропитался с обеих сторон.

‒ Не кричи так ‒ укров переполошишь.

‒ Сколько ещё идти? Почему никто не скажет?

‒ До конца трубы! ‒ подсказал подошедший сержант. ‒ Как она закончится, так и баста! Лагерем встаём.

‒ Никогда она не закончится!

‒ Ладно не кричи и не хнычь ‒ здесь не детский сад. Будь мужиком. Метров через двести должна быть отдушина. Около неё посидишь, в себя придёшь. Вот тебе баллончик от астмы ‒ подыши пока. И не вздумай около неё хай поднимать!

‒ Договорились.

Карпов, действительно угомонился, лежал без движения и, присосавшись к баллончику, пытался дышать во всю грудь, насколько позволял бронежилет. Вскоре, пробравшись меж бойцов, появился командир штурмовой группы.

‒ Кто кричал? ‒ спросил он.

Ему указали на притихшего Карпова, и он опустился перед ним на корточки, дотронулся до плеча, окликнул:

‒ Боец, как дела?

Карпов пошевелился, открыл глаза, спросил:

‒ Ты кто?

‒ Ваш командир, «Спутник».

‒ Извините.

‒ Как самочувствие?

‒ Нормально, но почему-то кажется, что мы всё время идём под гору, а там огонь бушует.

‒ Нет там никакого огня… Это от усталости и нехватки воздуха галлюцинации появляются. Потерпи, боец. Дыши глубже. Ведь сможешь же?

Карпов приподнялся, сел, несколько раз глубоко вздохнул.

‒ Ну вот! Легче стало?

‒ Немного.

‒ Вот и прекрасно! Продолжаем движение.

«Спутник» помог Карпову подняться, поддержал его, когда тот переступил с ноги на ногу, сказал подвернувшемуся Сергею:

‒ Земляков, помоги в случае чего товарищу.

‒ Есть, товарищ командир!

‒ Пошли, дорогие. Пошли. Осталось немного.

«Спутник», конечно, знал, сколько предстояло пройти, хотя и трудно в полумраке ориентироваться, но внутри трубы была связь, а он более ориентировался по времени, на среднее время прохождения, делая поправку на усталость группы. Он и сам устал и знал, что лицо его к этому времени покрылось грубыми складками, под глазами больше обычного набухли мешки, но и у всех лица не пылали здоровьем, скрытые под масками из копоти. Откуда она бралась здесь, не понять, хотя можно предположить, что копоть от загазованности, остаточного метана, которым пропитаны стены трубы до последнего самого мелкого атома, и теперь он выходил в трубу, смешивался с воздухом, отравленным дыханием сотен бойцов, и получалась смесь, от которой кружилась голова и накатывали галлюцинации. В такой ситуации оказаться на пять, десять минут ‒ подвиг, а что тогда говорить о вторых сутках, когда, казалось, плавится мозг от напряжения, ‒ это не сразу поддаётся осознанию. В какой-то момент Карпов, немного придя в себя от глубоких вздохов, а более от внимания командира группы и баллончика, радовался, что полегчало. И не хотелось вспоминать, что дал сегодня слабину, вынудил командира суетиться, придумывать и говорить детские слова. Парни не осудят, поймут, но стыдно сделалось перед самим собой. И он не стал ни оправдываться, ни просить прощения, тем самым ещё сильнее заставив бы себя устыдиться.

Он и у отдушины долго не торчал, отодвинулся, позволил другим хватануть воздуха, казавшегося чистым кислородом и мгновенно придавшего сил и настроения. И он пошёл далее, вспоминая «Спутника», годившегося ему в отцы, и ставшего им на несколько минут, которые он запомнит теперь на всю жизнь. К нему подошёл Земляков, подал почти пустую бутылку с водой, предложил:

‒ Попей!

‒ А сам?

‒ Сам потом. Сделай полглоточка и оставь себе. Пригодится.

Виктор, изогнувшись, промочил рот и, всё-таки возвращая бутылку, пожал Землякову руку. Эта капля воды заставила Карпова ещё более воодушевиться. Теперь почему-то и Земляков, и идущий рядом с ним Медведев, и даже молчун Володя Громов показались в этот момент необыкновенными пацанами, такими, какими он их навсегда запомнит. Если вчера, когда ныл о курении, они казались чёрствыми и сухими мужланами, в коих не имелось и капли сострадания, то теперь всё поменялось. Они стали своими в доску, с ними теперь можно жить и не тужить.

Подземная людская вереница продвигалась под землёй всё ближе к конечной точке, где бойцы получат приказ к наступлению, каждому проговорят их действия, на картах покажут примерный маршрут, и тогда только вперёд, только к победе. Но пока все знали, что ещё много будет испытаний, прежде чем они окажутся на свободе, вырвавшись из трубы, и надо терпеть и терпеть.

Стиснуть зубы и терпеть.