Душа на замену (СИ)

Новое завтра

Очередное пробуждение было наполнено чем-то совершенно иным, нежели предыдущие. Это было неземное удовольствие, нежное, обволакивающее, пронизывающее каждую клеточку тела, и удивительная, почти невесомая лёгкость, которая разительно отличалась от всего, что я когда-либо испытывала. Сначала я даже не могла толком понять, что именно изменилось, что было «не так» — ведь это «не так» в этот раз означало «правильно», абсолютно идеально. Это было такое тонкое, едва уловимое, но глубокое отсутствие привычного, хронического дискомфорта, что мой мозг, годами привыкший к боли, тяжести и скованности, не сразу распознал этот бесценный, подаренный покой. Он словно блуждал в поисках привычных болевых сигналов, а не найдя их, на мгновение завис в недоумении. И только через несколько секунд, когда осознание пронзило меня, словно вспышка, меня захлестнула волна чистейшего, неописуемого восторга, граничащего с тихим, благоговейным ликованием.

Я проснулась, и самым чудесным, самым драгоценным открытием в этот момент стало моё положение. Я обнаружила, что сплю именно так, как любила всю свою жизнь, как не могла себе позволить на протяжении долгих, мучительных месяцев и, казалось, целой вечности: на животе. Голова, расслабленно повернутая набок, уютно прижималась к прохладной подушке, вдыхая её едва уловимый, знакомый запах, а руки, словно в поисках убежища от всех прежних невзгод, были спрятаны под подушкой, обеспечивая чувство безопасности и защищенности. После нескольких месяцев, проведённых в основном в положении лёжа на спине, скованная собственной беспомощностью, с редкими, строго регламентированными поворотами то на один, то на другой бок — каждый из которых был актом бережного, но чужого, внешнего вмешательства, напоминающего о моей немощи, — это казалось чем-то невероятным. Это было не просто удобно; это было возвращение к себе, к забытой, интимной свободе собственного тела, к утраченному контролю. Моё тело принадлежало мне, и я могла распоряжаться им по своему усмотрению.

За эйфорией, вызванной одной лишь возможностью принять самую привычную, самую удобную позу, я не сразу заметила ещё более грандиозные и фундаментальные изменения. Прежде всего, это было полное отсутствие ноющей, неотпускающей боли, которая месяцами была моим постоянным, неразлучным спутником, съедая мою энергию и волю к жизни. Исчезло и навязчивое онемение в конечностях, которое раньше сигнализировало о каждом пробуждении, превращая первые минуты дня в борьбу с непослушными, чужими конечностями. И, что не менее важно, в моей голове не было привычного тумана, этой вязкой, замедляющей мысли пелены, которая словно обволакивала мозг и делала каждое решение и каждую мысль непомерно тяжёлыми. Мозг работал ясно, с удивительной, почти забытой чёткостью, мысли текли свободно, без прежней «заторможенности», открывая передо мной мир, в котором каждая деталь была яркой и понятной.

В общем, моё состояние можно было описать одним-единственным всеобъемлющим словом: абсолютное здоровье. Я чувствовала себя такой же молодой, как и раньше, и полной сил, словно каждая клетка, каждый нерв и каждая мышца пели о жизни, вибрируя от переизбытка энергии. От этих ощущений хотелось не просто радоваться, а буквально подпрыгивать на кровати, заливаться беспричинным смехом, кричать от чистого, неподдельного восторга, выражая эту невероятную радость всем своим существом. Это было не просто долгожданное избавление от страданий — это было полное, феноменальное возрождение.

Раньше, в моей прошлой жизни, мне казалось, что для полного счастья нужно так много: грандиозные достижения, общественное признание, бесконечные материальные блага, успех в карьере, путешествия по миру. Но сейчас, оказавшись на той самой черте, за которой жизнь могла и не продолжиться, я вдруг осознала шокирующую простоту истинного счастья. Оказалось, что на самом деле ему нужно совсем немного: просто чувствовать себя живым, ощущать биение собственного сердца в груди, ясность ума, позволяющую воспринимать мир во всей его полноте, и свободу собственного тела, способного двигаться и жить без боли и ограничений.

Однако годы, прожитые с осторожностью, и, возможно, предыдущие, менее радужные пробуждения, когда надежда сменялась новым витком боли, заставили меня сделать над собой усилие. Я не позволила себе сразу, резко и восторженно выдать своё состояние, выплеснуть всю накопившуюся радость. Внутренний голос, голос благоразумия и самосохранения, призывал к сдержанности, напоминая, что я не одна, что ситуация, вероятно, гораздо сложнее, чем моё первое радостное впечатление, и я ещё не до конца понимаю, что произошло. Но было уже слишком поздно, чтобы полностью замаскироваться. Едва заметная улыбка тронула мои губы, а глаза, вероятно, сияли слишком ярко для человека, только что пришедшего в себя. Я услышала тихое, но отчётливое шарканье ног, приближающихся к кровати. Затем я почувствовала, как матрас под моими ногами прогнулся под весом чьего-то тела, и в тот же миг раздался спокойный, но проницательный голос:

— Милая барышня, открывайте глазки. Я знаю, что вы уже проснулись, — произнёс мужчина сдержанным, но уверенным тоном, в котором чувствовалась привычка командовать и знание своего дела. — У нас сегодня много дел, нужно проверить ваше самочувствие, а ещё нам предстоит серьёзный и долгий разговор.

Я медленно перевернулась на спину, стараясь сохранить остатки достоинства и самообладания, и, придерживая одеяло, попыталась сесть, опираясь на изголовье кровати. Это оказалось не так просто, как мне хотелось бы: мышцы протестовали лёгкой, непривычной слабостью, но всё же мне удалось сесть. Тело хоть и не болело, но ощущало заметную слабость, как будто невероятная сила и бодрость, которые я чувствовала, были скорее достоянием души, освобождённой и ликующей, чем физической оболочки, истощённой долгой борьбой. Казалось, моя душа летела, опережая медленное, но верное восстановление плоти.

В изножье кровати сидел пожилой мужчина. Черты его лица были изрезаны глубокими морщинами усталости и, возможно, жизненного опыта, но глаза, казалось, горели необыкновенно внимательным, проницательным огнём, который, казалось, пытался проникнуть прямо в душу, подмечая каждую деталь. Он наблюдал за мной пару минут, и его взгляд был таким пристальным, таким сканирующим, что казалось, будто он гипнотизирует меня, подмечая каждый нервный тик, каждое мельчайшее изменение в выражении лица, любую реакцию. Наконец он откашлялся, нарушив нарастающее неловкое молчание.

— Вижу, вы не из пугливых, — сказал он с лёгким, едва уловимым одобрением в голосе, как будто это было важным критерием. — И хочется надеяться, что мы обойдёмся без успокоительного. Что ж, меня это даже радует. Но давайте сначала выясним, как вы себя чувствуете.