Душа на замену (СИ)

59

Его руки, движения которых были нарочито медленными, словно каждый миллиметр моего тела был частью тщательно спланированного ритуала, одновременно мучили и дразнили, начиная своё изысканное путешествие по изгибам моего тела. Сначала они едва ощутимо касались тонкой ткани моей ночной рубашки, заставляя тонкие волокна электризоваться, а затем надавливали всё сильнее, ещё крепче прижимая меня к его твёрдому, излучающему жар мужскому телу. Это тело, такое сильное и теперь едва заметно дрожащее от едва сдерживаемого предвкушения, словно древний пробуждающийся вулкан, излучало первобытную, неукротимую страсть, которая мощным эхом отзывалась в моём внезапно разгоревшемся желании.

Дрожь, начавшаяся у самого основания позвоночника, словно пробудившийся зверь, мгновенно переросла в волну мурашек, которые стремительно побежали по моей коже, побуждая меня сбросить эту тонкую, но такую ощутимую преграду в виде ночной рубашки. Я жаждала ощутить его прикосновение к своей обнажённой плоти, почувствовать, как прохладный воздух соприкасается с разгорячённой кожей, как каждое нервное окончание оживает под его пальцами, словно струны, настроенные на мелодию наслаждения. Моё сердце так яростно колотилось о рёбра, что, казалось, вот-вот вырвется из грудной клетки и соединится с его собственным стуком. Во рту у меня пересохло, как в безводной пустыне, и я инстинктивно, почти нервно облизнула пересохшие губы — это был непроизвольный жест, вызванный не столько жаждой, сколько нарастающим, всепоглощающим желанием.

Емрис, должно быть, уловил это едва заметное, но красноречивое движение, потому что его рука, быстрая и решительная, но в то же время невероятно нежная, как крыло бабочки, взметнулась к моему лицу. Его пальцы, слегка дрожащие от волнения, провели по изящному изгибу моих губ с такой лёгкостью, что меня пронзила глубокая, интимная дрожь, отдавшаяся эхом по всему телу. Затем от этого движения у меня перехватило дыхание, оно застряло где-то в груди. Он облизнул палец, и в его тёмных глубоких глазах вспыхнуло такое первобытное, тёмное желание, что я почувствовала себя пойманной в его сети. Он выдохнул мне прямо в ухо низким хриплым голосом, похожим на бархатный шёпот:

— Ты такая вкусная, Р-р-р-ина, — выдохнул он, и от тихого, но глубокого рычания, с которым он произнёс моё имя, по мне пробежала волна мурашек, словно электрический разряд. Его голос в сочетании с тёплым дыханием, обжигающим мою кожу, и интимными словами, проникающими прямо в душу, едва не заставил меня застонать от удовольствия. Это было необыкновенное, почти магическое чувство, восхитительная смесь запретного, но такого желанного удовольствия и растущего, обжигающего желания. Почувствовав, что мне приятно — это был немой язык наших тел, который он прекрасно понимал, — он прижался ко мне ещё сильнее, не оставляя сомнений в глубине и силе своего желания, в его полном и безоговорочном проявлении. И в моей душе, в свою очередь, начал разгораться ответный огонь, отражающий его потребность, такой же сильный и неудержимый.

Его руки, всё ещё не осмеливаясь проникнуть под ткань, словно играли в дразнящую игру, продолжая свой опьяняющий танец по моему телу, безмолвно обещая грядущие наслаждения, соблазнительно дразня и испытывая моё самообладание. Тем временем его губы творили свою особую магию: лёгкие, но настойчивые, они скользили по нежной коже моей шеи, нежно покусывали чувствительную кожу, вызывая вздохи, и выводили языком сложные, интимные узоры, от которых по всему моему телу пробегали мурашки. У меня кружилась голова, мир вокруг меня накренился, словно я стояла на краю пропасти. Моё сердце бешено колотилось, и мне казалось, что его бешеный стук слышен на весь мир. У меня перехватило дыхание, каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал густым, а глубоко внутри меня словно сжалась тугая пружина, которая натягивалась с каждым изысканным прикосновением, с каждой новой волной чувственности. Я остро ощущала, как по моему телу разливаются тепло и влага, как жидкий огонь в моих венах требует большего, требует полного погружения. Мне хотелось прижаться к нему ещё сильнее, активно тереться о неоспоримое свидетельство его возбуждённого желания, которое я ощущала всем телом.

Затем произошло нечто важное, переломный момент, который всё изменил: я почувствовала, как одна из его рук наконец скользнула под подол моей ночной рубашки, словно преодолев невидимый барьер. Его пальцы, тёплые и слегка мозолистые, обжигали мою кожу, продвигаясь вверх по бедру и оставляя за собой огненный след. С моих губ едва слышно сорвался вздох, похожий на стон, но я не смогла сдержаться. Я инстинктивно выгнулась, ещё сильнее прижимаясь к его телу, стремясь к ещё большей близости, к полному слиянию, и слегка покачала бёдрами, словно приглашая его двигаться дальше, глубже. Его ответный стон, глубокий и хриплый, полностью стёр все мои сомнения и запреты, уничтожил последние остатки сопротивления. Меня охватило непреодолимое желание: я хотела полностью отдаться ему, прижаться к нему всем телом, впитать его губы в отчаянном, всепоглощающем поцелуе, забыв обо всём на свете. Но Дар, возможно, неправильно истолковав мой внезапный и необузданный порыв страсти, мягко, но решительно отстранил меня.

— Ш-ш-ш, Риночка, дорогая моя, всё в порядке, просто лежи спокойно, — пробормотал он хриплым, глубоким и нежным голосом, который мгновенно усмирил мою дикую, нарастающую страсть, словно морские волны, успокаивающиеся во время прилива. Я неохотно вздохнула, понимая, что должна подчиниться его темпу, играть по его правилам, хотя одному Богу известно, каких невероятных усилий мне стоило обуздать собственные растущие, пылающие желания. Пьянящая смесь можжевельника и цитрусовых, так свойственная ему, продолжала кружить вокруг меня, доводя мои чувства до предела и погружая меня в состояние эйфории. Однако его рука продолжала медленно и нежно скользить по моей спине, испытывая моё терпение на прочность. Я жаждала, чтобы он прикоснулся к моей груди, погладил её, нежно подразнил затвердевшие соски, которые уже напряглись от предвкушения. И когда, наконец, после, казалось, целой вечности ожидания, его пальцы добрались до этих чувствительных бугорков, с моих губ сорвался глубокий, непроизвольный стон, подтверждающий, что я испытываю невероятное наслаждение.

— Моя милая, отзывчивая… — пробормотал он срывающимся от волнения голосом, полным искренней нежности. — Не бойся. Я никогда, никогда не причиню тебе боль.

Господи, как же ему хватало этой дьявольской выдержки? Моё тело, доведённое до предела его медленными, дразнящими прикосновениями, уже не просто пылало — оно горело ярким, неистовым огнём, и каждый нерв, каждая клеточка кожи кричали от нетерпения. Разум балансировал на тончайшей, почти невидимой грани безумия, угрожая вот-вот сорвать все ментальные тормоза и погрузиться в пучину безрассудного желания. Каждый его нарочито глубокий вздох, едва уловимый, но такой значимый, каждое малейшее движение, ощущавшееся как землетрясение в этом интимном пространстве, вызывали волну за волной дрожь, пробегавшую по моим нервам и обещавшую скорый, но пока недоступный рай, которого я жаждала всем своим существом.