Душа на замену (СИ)

62

Ответ не заставил себя ждать, он был незамедлительным и всепоглощающим. В его груди что-то заклокотало — не угрожающе, а глубоко, утробно, первобытно, словно у дикого зверя, терпение которого иссякло и который наконец получил желаемое, осознав, что добыча сдалась сама. Это был почти рычащий звук, который повисал в воздухе между нами, и не успела я опомниться, как оказалась крепко прижатой к постели. Его сильное, горячее тело накрыло меня, вдавливая в мягкость постели. Я ощущала вес его мышц, тепло его кожи сквозь ткань, биение его жизни, накрывающее моё. Его руки, которые до этого лишь нежно обнимали меня, теперь крепко, но очень нежно удерживали меня, не давая ни единого шанса отстраниться, даже если бы я этого захотела. Инициатива в поцелуе, которую я так смело и дерзко взяла на себя, мгновенно и безвозвратно перешла к Дару.

Он целовал меня, как голодный хищник, чьё долгое ожидание наконец вознаграждено, но при этом с удивительной, почти трепетной нежностью, словно боялся сломать хрупкую драгоценность. Его поцелуи были переменчивы, как штормовое море: то лёгкие, мимолетные, едва ощутимые, дразнящие, оставляющие после себя лёгкое жжение, как от костра, то глубокие, властные, напористые, словно он пытался не просто поцеловать меня, а поставить клеймо на моей душе, заявить свои права на каждый уголок моего существа. Я чувствовала, как его губы требовали, исследовали каждый изгиб моих губ, пробовали их на вкус, а язык, вторя моему дерзкому жесту, теперь смело вторгался в мои уста, сплетаясь с моим языком в диком, первобытном танце страсти. Я чувствовала его дыхание, горячее и прерывистое, слышала глухие стоны, вырывающиеся из его груди, и ощущала, как нарастает его желание, окутывая меня плотным, сладким, почти удушающим коконом. Моя собственная воля таяла, растворяясь в водовороте его страсти.

Наконец он отстранился, лишь на мгновение, чтобы перевести прерывистое дыхание, которое вырывалось из его груди хриплыми, рваными звуками. Он прижался лбом к моему лбу, и я почувствовала, как пульс отдается в кончиках моих пальцев, переплетенных с его пальцами. Его глаза, обычно такие уверенные, почти властные, сейчас были полны неожиданной, почти шокирующей ранимости, а в их темной глубине отражалась борьба внутренних демонов. Я чувствовала биение его сердца — мощное, неистовое — через прижатую к моей груди его грудь, ощущая, как наши ритмы сливаются в один. Он выдохнул, и из его груди вырвались слова, наполненные смесью отчаяния и облегчения, словно он сбрасывал с себя непосильный груз:

— Я… я так боялся, Рина. Боялся, что ты оттолкнёшь меня. Что ты решишь, будто я тебе не нужен, что моя… — Он запнулся, и я догадалась, что он хотел сказать: — .. что моя жажда напугает тебя. Или обидит…

Его голос дрожал, и прежде чем я успела ответить, хотя и хотела заверить его, что ничего не боюсь, он снова прильнул к моим губам, уже нежно, почти благоговейно, но с новой, удвоенной страстью, словно отгоняя последние остатки страха. И сквозь поцелуй, почти рыча, выдохнул мое имя, превратив его в глубокий, животный стон, полный невысказанной жажды:

— Боже, я снова хочу тебя, Р-р-р-рина…

Он чуть приподнялся, но не отстранился, лишь уткнулся лбом в мой лоб, и наши взгляды встретились в полумраке комнаты, залитой мягким светом луны. Его глаза горели, полные невысказанного, почти невыносимого желания, но в то же время в них читался глубокий, почти униженный вопрос, смешанный со страхом отказа. В их глубине сияли и обжигающая страсть, и скрытый страх, и почти безмолвная мольба. Глядя мне прямо в глаза, он повторил, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом, но было жизненно важным:

— Я… я очень хочу тебя, Рина. Можно? — А затем, понизив голос до едва слышного хриплого шёпота, который, казалось, проникал в самую мою душу, он почти умоляюще добавил: — Пожалуйста…

Это было не просто невозможно, это было абсолютно немыслимо — даже подумать о том, чтобы отказать ему. Сама мысль о таком поступке казалась кощунственной, предательской по отношению к самой себе, к глубинному, почти первобытному зову, который всегда вёл меня к нему. Каждый нерв, каждая клеточка моего существа, казалось, жаждали лишь одного — немедленно и полностью раствориться в нём, слиться воедино, стать частью его самого. Моё тело инстинктивно подалось вперёд, отвечая на безмолвный, но такой властный зов его тёмных, притягивающих глаз, на мощное, обволакивающее притяжение его сильной, почти осязаемой ауры.

Слова, казалось, застряли где-то глубоко в горле, превратившись в немой, трепетный вздох. Они были скованы невыразимым предвкушением, чистым, первозданным восторгом, который полностью завладел мной. Моё сердце колотилось где-то под рёбрами с такой бешеной силой, с таким оглушительным ритмом, что этот стук заглушал не только мои мысли, но и любые робкие попытки выразить себя вслух. Вместо слов, инстинктивно, словно повинуясь древнему, забытому зову, проснувшемуся во мне, мои руки легко, но решительно взметнулись вверх. Они нежно, но с неожиданной силой обхватили его шею, сомкнувшись на затылке. Я подалась вперёд всем телом, прильнула к нему, ощущая твёрдость его мышц, жар его кожи сквозь ткань одежды и учащённое, мощное биение его сердца под моей грудью. И в этот момент, когда каждая клеточка моего тела жаждала близости, мои губы мягко, почти невесомо, как бабочка, коснулись его губ.

В этот раз всё происходило совсем не так, как раньше. В каждом жесте, в каждом прикосновении читалась особая, почти священная нежность, неторопливая, благоговейная. Каждое движение было словно замедленной съёмкой драгоценного момента, который хотелось растянуть на целую вечность, впитать каждую его долю. Было ощущение, что Дар, словно растопленный воск, медленно и глубоко впитывает каждое мгновение, каждый мой вздох, каждое прикосновение его кожи к моей. Его восприятие было обострено до предела, до болезненной ясности — казалось, он улавливал не только физические ощущения, но и самые тонкие вибрации моей души. Его глаза были полузакрыты, веки подрагивали, а на лице застыло выражение глубочайшего удовлетворения, почти экстаза. Он словно делал редкие, заветные глотки из чаши с чистейшим нектаром, стремясь запомнить, прочувствовать и сохранить каждую драгоценную каплю этого волшебного напитка. Это был не просто акт близости, это был медленный, чувственный танец, в котором каждый шаг, каждое переплетение тел и душ были наполнены глубочайшим смыслом и обещанием чего-то большего, чего-то невыразимого.