Сны. Корнет

Глава 10

Попариться в бане Плещеев хотел. Очень хотел! За то время, котороеонпровел здесь, онеще ни разу толком не мылся. В лазарете в первые дни санитар его протирал какой-то мокрой тряпкой, серой и очень невзрачной на вид. Казалось, что от нее даже попахивает неприятно. Вряд ли она была грязной, но — вот такие выверты восприятия имели место. Потом он сам обтирался. Некрас вот еще поливал ему. Но это же не баня! Это совсем не баня, это — хрен знает что!

Насколько мог помнить Плехов, Плещеев тоже перебивался с помывкой — от случая к случаю. Мог и просто в речке в теплое время года обмыться или так же, нагрев воды в котле на печи.

«Вот чтобы корнету не сходить в баню в Пятигорске? Нет, хорошо, что я сюда попал, а так бы парень вообще сгинул, лелея свои комплексы!».

Потому корнет сдался на уговоры казака быстро. Ефим дал поручения женщинам и племяннику: одним — натаскать воды, другому — растопить печь. А Плещеев продолжал «чилить» на веранде — когда в компании Ефима, а когда — один, если казак уходил что-то делать по хозяйству.

Юрий не понял, произошло ли то спонтанно или же было уговорено заранее, но ближе к ужину в дом Подшиваловых снова заявилась делегация стариков-казаков. Снова пришлось раскланиваться, соблюдать этикет, мать его.

На веранду выбрались все — и пришедшие, и обитатели дома. Речь начал снова тот дедок-казначей. Видимо, в станице Кабардинка он был немалой «шишкой»! Речь его, если кратко, состояла из уверений, что казаки добро помнят и что неблагодарными никогда не были. Остальные внимательно слушали, кивали и поддакивали в нужных местах.

Плещеев недоумевал: вроде вопросы с трофеями обговорили вчера? С шашкой — тоже решили — «ждем посредников». Чего же еще-то?

По знаку деда пришедший с ними Никита развернул немалый тюк с какими-то вещами.

— Вы, ваш-бродь, спасли в тот раз троих казаков. А казаки-«кабардинцы» добро помнят! Вот… примите от нас этот подарок, не погребуйте! — и поклонился, насколько мог низко.

Вслед за ними поклонились и все те, кто был на веранде. Плещеев-Плехов был растроган, хоть и постарался скрыть это.

— Спасибо, казаки! Только зря вы вот это… Думаю, и ваши воины сделали бы то же самое, доведись мне попасть в беду. Даже не знаю… Такие подарки — они отдарков требуют, а у меня и нет толком ничего… Разве что… Может, так поступим: вы мне деньги за вороного не отдавайте!

Но услышан он не был! Мало того, старики начали возмущаться, твердя, что жизни трех казаков Кабардинки — уже дар великий, и отдарков от Плещеева не примут. Сколько бы препирались стороны — не известно, только шепнул Ефим:

— Не обижайте, ваш-бродь! Подарок-то еще вчера был готов, да только некоторые упрямые стариканы решили посмотреть на вас. Дескать, не ошиблись ли в человеке. Вот… Решили, что — не ошиблись, стал-быть…

По требованию стариков Плещеев прошел в комнату, где ночевал, и с помощью Ефима и Никиты переоблачился. Подарок казаков включал в себя полный комплект черкесской, в данном случае — казачьей, одежды. Здесь была бурка черного цвета и башлык темно-серый; а кроме того — бешмет серого шелка, толстого и немного грубоватого; черкеска зеленовато-бурая, штаны черные, но не шароварами, как принято у казаков, а довольно узкие, горские. Отдельно, с заметным пиететом, Ефим вручил Юрию темно-серую каракулевую папаху. Головной убор был не глубоким, как у горцев, а, скорее, похож на кубанку. Гладких, прохладных и шелковистых завитков околыш был высотой сантиметров двадцати, верх был синего сукна и с перекрестьем серебряной тесьмой.

Корнет понимал, что все вместе это тянет на весьма немалую сумму. Стоимость предложенного, но не принятого вороного, возможно, была выше. Но — ненамного!

— Ичиги вот только брать побоялись — а ну как по ноге не подойдут! — пояснил Ефим.

Но к костюму вполне подошли гусарские ботики — как временный вариант.

Когда Плещеев вышел вновь на веранду, общество некоторое время молча разглядывало его. Затянувшееся молчание неуместно нарушила Анька. Девчонка прыснула в кулачок и, захлебываясь смехом, пробормотала:

— Абрег вылитый! Чисто черкес!

На нее покосились с неодобрением, но потом дед Ефима признал:

— Да, ваш-бродь, прям псыхадзе. Вы уж простите, за-ради бога, но… горлохват убыхский. Видом если.

Плещеев потер ладонью подбородок.

«Ну, да… уже дня три, а то и более не брился. Подзарос!».

Общая чернявость корнета, корни бабки-грузинки, сыграли с ним такую шутку. И был он немного смущен реакцией присутствующих.

Ефим задумчиво оглядывал его:

— Вы, ваш-бродь, ежели еще пару недель не побреетесь, вполне за местного сойдете. Вами, извиняюсь, где в станицах детишек пугать. Шрам еще этот…

«Х-м-м… даже и не знаю — это комплимент или нет?».

По знаку деда Ефим вынес из дома сверток:

— А вот от нас еще подарок…

Развернул.

«Пояс кожаный, с бронзовыми, похоже, бляшками-украшениями. Богато украшен, пусть не серебро, но… Красиво! И… кинжал!».

Вот этот подарок для Плещеева был спорным: кавказский кинжал, в его представлении, был не очень практичен. В быту не используешь — невместно таким кинжалом хлеб или мясо резать. В бою? А как им сражаться? Существенно длиннее обычного ножа, что не всегда в плюс, но короче шашки. И обоеруким Юрий никогда не был. Но… Подарок же! Причем здесь это такой подарок — очень статусный. Юрий вынул клинок из ножен, осмотрел его, дыхнул на сероватую сталь с видимым рисунком тонкими нитями, подождал, пока испарина убежит с булата, нежно провел рукой:

— Любо! Любо, братцы!

Пришлось снова пить! А что поделать? Хорошо еще, что пришедшие, выпив немного и закусив недолго, удалились. Но спеть все-таки пришлось — присутствующие, а особенно Никита явно этого ждали:

И Плещеев облегченновыдохнул, все же отношения у него с казаками Кабардинки складывались такие, что и не сразу скажешь — а как благодарить людей за оказанные знаки уважения?

— Поплотнее поужинаем после, Юрий Александрович! После бани. Негоже в баню с полным брюхом ходить! — пояснил ему Ефим.

Первыми в баню пошли бабы. То по традиции — и помоются, и в бане приберут, пока еще жар не сильный. Выждав время, пока баня вновь наберет жара, туда подались дед с Некрасом — кости погреть.

— А мы с вами в край пойдем, чтобы никто в затылок не дышал да в спину не толкал! — подмигнул ему Ефим, — Пивка возьмем. У меня жерех вяленый есть, дружок с Кизляра прислал.

С Ефимом они сделали три захода. Упарил его казак, как есть чуть не сгубил! Дубовые веники были душисты, и управляться ими казак умел. Хорошо еще, что выходили под навес у сложенной из камней и обмазанной глиной бани, сидели на скамье, отдыхивались. Пили пиво всласть, заедая его вкусными и жирными рыбинами. Рвали их руками на большие, ароматные куски. Здесь все продумано было у хозяев, даже стол стоял за высоким плетнем.

— Бабы-то тоже, бывает, любят посидеть с пивком после баньки. Или с чайком. Вот, значит, плетень и поставили, чтобы им не смущаться…

Перед последним заходом в баню Ефим озабоченно заглянул в кувшин:

— Ишь ты… Пиво-то кончается! Ты, ваш-бродь, в баню иди грейся пока. А я за пивом схожу, с ледника холодненького принесу.

Когда ты чистый телом, аж дышится легче! Кожа, казалось, поскрипывала от чистоты. И волосы на голове тоже: проведи по ним рукой — явственно же скрип слышится!

«Хорошо-то как! Может, и правда… бороду отпустить? На такое, вроде бы, начальство смотрит сквозь пальцы. Но… как-то не подходит борода к гусарскому мундиру!».

Еще Плещеева, то есть Плехова останавливало то, что, насколько он помнил из ранее прочитанного и увиденного, ссора Лермонтова и Мартынова началась именно по поводу кавказского костюма и общего вида последнего. Едко и зло подколол того поэт, типа: «Головорез-абрек опереточный!». И была эта подколка сколь зла, столь и глупа — Мартынов, майор к тому времени, был и впрямь вояка уважаемый и храбрый, а в горской одежде ходил, потому что и правда удобнее мундира.

А вот у Плещеева никаких заслуг пока нет. Последнюю стычку не считаем, это первая ступенька в долгом пути к уважению людей. Если будут еще следующие ступени, а то — «Вот пуля пролетела и ага!».

В бане Плещеев с удовольствием огляделся. Сумели хозяева обустроить все по уму! Сама банька была невелика — метра три на три, не больше. Но все было в наличии, чтобы не просто обмыться, а сделать это с чувством. Печь, сложенная из дикого камня, с вмурованным в верхнюю плиту большим чугунным казаном под горячую воду. Бочка дубовая в углу — под холодную. Пара широких лавок и — самое главное в бане — широкий и длинный полок из толстых досок.

«Только вот… темновато!».

Света от небольшого оконца, затянутого каким-то пузырем, почти и не было. Да и на улице уже ощутимо смеркалось, потому — горела в поставце рядом с входной дверью лучина, чей свет отражался в воде подставленной снизу на пол деревянной шайке.

Двери позади него скрипнули, потянуло по полу свежим, прохладным воздухом.

— А жар-то какой! — охнули негромко позади.

Женским голосом… Плещеев обмер, по затылку прошлось колкой горячей волной непонятное чувство — то ли испуг, то ли озноб, то ли током ударило? И мысли шальные заметались в голове:

«Это… это что же? Глаша? Это чего она? Или… Анька? Да не… не может быть! Ох… а что делать-то?!».

— Ты бы курилку загасил, что ли… А то ведь не взойду, застесняюсь! — негромко, почти шепотом снова донеслось от двери.

— Чего загасить? — хрипло переспросил корнет.

— Курилку… Вот же бестолочь! Ну… отщеп. А-а-а… лучину! Лучину погаси! — зашептали сзади со смешком.

«Не, не Глаша! И, слава богу, не Анька! А кто?».

Он на негнущихся ногах прошел к поставцу и, дунув, погасил слабый огонек.

— Ну вот… а то так и простыть успеешь, пока он додумается…, - снова хихикнули позади. Босые ноги прошлепали по полу к полку.

Лишь белое пятно нижней рубахи виднелось. Лица было и вовсе не разобрать.

— Ты кто? — оторопело спросил Юрий.

— Кто, кто… Навка! С Подкумка поднялась! — засмеялась женщина, — Тебе какая разница — кто я? Ты парить меня думаешь или так и будешь стоять столбом?

Откашлявшись, Плещеев подошел к женщине.

«Не видно же ни хрена!».

— Помоги рубаху стянуть… Прилипла к спине. Говорю же… как в таком жаре мыться-то можно…

Юрий, подхватив подол рубахи, потянул ее вверх.

— Да осторожнее ты! Порвешь еще! — снова засмеялась неизвестная, потом перехватила край сорочки из рук «неумехи».

Дотянув ткань до лица, женщина замерла и снова засмеялась тихо, будоража и так неспокойное сердце корнета:

— Завязки развязать забыла… Вот же… безголовая! — она снова опустила руки и принялась развязывать шнурки.

Но упасть подолу вниз было не суждено: опомнившись, Плещеев несмело приобнял женщину за талию.

— Да подожди ты… не торопись, дай развяжу. А ты что же… совсем молоденький, что ли? Как опешил… Иль нет? А мне Глашка сказала — красавчик такой… Пойди, говорит, спинку потри! Соблазнила меня…

Ростом она была совсем невысокой, головой — не выше груди Юрия. Но тело было крепкое, и ягодицы — ядреные, за кожу не ухватить! Дождавшись, когда женщина все же стащила с себя рубаху, он, наклонившись, потянулся губами к ее губам.

— Смотри-ка… целоваться лезет! Вот же… охальник! — засмеялась она, и тут же охнула, упершись небольшим мягким животиком в налитый кровью «орган» Плещеева, — Да уж… тут есть что помыть…

Юрий начал целовать ее, но губы женщина стиснула довольно крепко. Тогда он стал покрывать поцелуями ее лицо, шею, плечи.

— Ох, ты… ласковый какой! А куда руку-то… разве ж можно туда рукой-то…

— А почему же нет? Они у меня чистые. Должен же я проверить — не морок ли ты? А то… вдруг банник шалит? — горячечно шептал всякую ерунду Плещеев.

— Скажешь тоже… банник! Ох… Ты все же… полегче! — отреагировала она, когда ему удалось просунуть руку к лобку.

Взрыкнув, корнет подхватил женщину за талию и усадил перед собой на полок. А потом…

«Бл-и-и-и-н! Я уже и забывать начал, как это сладко — входить в женщину!».

— Ах! Потише…, - шепнула ему на ухо неизвестная.

Так было все же неудобно — полок был расположен высоковато. Юрий снова подхватил женщину и положил на полок, белкой взметнувшись следом.

— Ох! Да не торопись же ты… Что же ты такой… торопыга…, - простонала она.

— Давно… давно уж никого… не было! — навис он над нею.

— Бедненький! — засмеялась она, — Как же ты… Ох! Да, вот сейчас уже можно. И посильнее! Ах…

Потом он перекинул ее ноги себе на предплечья.

— Ишь ты… умелый какой! А Глашка говорила — молоденький… Или вас, барчуков, этому с детства учат? — опять принялась подсмеиваться она.

Сцепив зубы, Юрий усилил напор:

«Сейчас тебе не до смеха станет!».

Женщина начала распаляться, постанывала, сильно обнимала его за шею, периодически подтягивая его к себе, чтобы он целовал ее в губы.

— Да, да, да! Еще, миленький… Сладко-то как…

Юрий зарычал, но в последний миг одумался:

— Это… в тебя-то — можно?

— Нет! Не моги даже! — всполошилась партнерша, заерзав телом по полку, но сразу успокоилась, — Да, вот так… на живот. Ох… Молодец какой!

Потом, довольно беспардонно протянув руку вниз, взяла его за… к-х-м-м… и принялась как будто сдаивать. Видно, мысли у них сходились, ибо засмеялась:

— Как корову за цицки тяну…

— Только цицка у меня одна. Ты уж поласковее…

— Вот же срамник, где… Цицка у него!

Рука у нее была крепкая, не дамская изнеженная ручка. Кожа ладони твердая, даже шершавая, что привело к понятному результату — молодое тело корнета среагировало должным образом. Женщина засмеялась:

— Какой ты быстрый! Уже и опять готов!

Но не успела она направить его, куда должно, как Плещеев предложил:

— Давай по-другому…

— По-другому? А как?

Развернув ее к себе спиной, упершись ей в плечи, он заставил ее встать на четвереньки.

— А вот так!

— Ох ты… а думала — неопытный… Несмышленок! Ах…

Через некоторое время она сидела на лавке, заплетая распутавшуюся косу.

— Тебя как зовут, хорошая?

— А тебе на что? — несмотря на сумрак, Плещееву было понятно, что она улыбается.

— Как — на что? Я и на лицо-то тебя не разглядел, и имени не знаю…

— Ну и хорошо! Довольно того, что я тебя видела.

— Когда же ты меня видела? — удивился Юрий.

— Так вы же мимо нашего двора вчера проезжали. Да и когда за столом сидели, я Глашке дымку приносила. У них своя кончилось.

— А я и не увидел…

— Так я же мышкой проскользнула!

Женщина потянулась всем телом…

— Так! Стоп! Это куда ты собралась? — всполошился он.

— Как куда? Нельзя мне надолго. Да и тебя хватятся! — попыталась отстраниться от буйного корнета она.

— Нет, нет, нет… Так дело не пойдет! Иди-ка сюда…

И еще через некоторое время…

— Ну все-все… Пусти меня. Правда — бежать мне надо!

— Эх… с тобой бы ночку ночевать, — с досадой протянул Плещеев.

Женщина погладила его по щеке:

— Да-а-а… было бы славно. Горячий ты… И — ласковый. Спасибо!

— Тебе спасибо! Свидимся ли еще? — придержал он ее руку, поцеловал ее в ладонь.

— Ишь ты… как телок ткнулся. Ласковый! А увидеться… не знаю. Ты приезжай к нам на улицу, а там — поглядим!

— На какую улицу? — не понял Юрий.

— То так у нас гульбища называются. По субботам. На берегу речки овин старый стоит, вот там молодежь-то и сбирается. Весело у нас! Гармонь, гитару еще Никитка притаскивает. Пляшем, поем…

— Так я же не за плясками к тебе хочу…

— Ишь какой… балованный. Ты приезжай, может, что и выйдет…

— Так как звать-то тебя? — растерялся корнет, — Глупо же… На лицо и не узнаю, как зовут — не говоришь.

— А это и ничего! Может, это и к лучшему… Ну все… Приезжай, хороший… Я ждать буду!

«А целоваться она не умеет! Про остальное… как-то и не додумался проверять. Так-то, Евгений! Ни тебе изысков минета, ни… поз разнообразных. По-простому все, по-народному!».

— Ты, ваш-бродь, как запропал! — встретил его с улыбкой сидевший на веранде Ефим, — Я уж думал — а ну как угорел наш гусар? Мож пора выручать идти?

— Шутник! — покачал головой Плещеев, — Пиво еще есть?

— Мож чего покрепче? — усмехнулся казак.

— Не… не надо. Завтра со свежей головой надо быть. Домой ехать пора. Хоть и хорошо тут у вас, но гостить надо недолго.

— Это почему же? — удивился Ефим.

— Чтобы хозяевам не надоесть! Ага… пиво есть. А закусить чем — осталось? — аппетит у корнета что-то разыгрался.

Перейдя на шепот, Юрий спросил:

— Ефим! А кто это была?

— Где, ваш-бродь? — начал придуриваться казак, — Может, вам поблазнилось?

— Брось! Мне и правда… хочется знать.

— То Анисья… — тоже перешел на шепот Ефим, — Они с Глашкой в девках приятельствовали. Через три двора от нас живет…

— А она…

— Вдова. Мужа ее два года как схоронили.

— Веселая вдова… — задумчиво протянул корнет, — А ведь хороша! Хороша кашка, да мала чашка!

— То так… Анисья и в девках веселой была. Да и сейчас не грустит! — усмехнулся казак, поправив наброшенный на плечи от вечерней прохлады кожух.

— А как же… А ну как узнают?

— Да как узнают-то? ЕеГлашка ахфицияльно пригласила почаевничать! — покачал головой Ефим.

— Так это вы, значит, сговорились, да? — засмеялся Юрий.

— А тебе плохо, скажи? — ответил ему смехом хитрован.

— Нет… Не плохо! — вздохнул корнет, — А как еееще можно увидеть? Она говорила, что улицы у вас бывают?

— По субботам! — кивнул казак, — Приезжай, ваш-бродь… Только… С Анисьей — не стоит.

— Почему? — удивился Плещеев.

— Ну-у-у… она там перед многими хвостом крутит, авансы раздает. Могут и побить, ваш-бродь…

— Это мы еще посмотрим, кто кого побьет! — фыркнул гусар.

— А что, Юрий Александрович, никак вы и на кулачках могете? — усмехнулся собеседник.

— А вот там и поглядим — кто чего может!

— И все же… не стоит она того. Да там и других баб хватает. Я ж вам говорил — вдов у нас много. Те, что помоложе, тоже на улицу приходят, у нас это не грех.

— А вот скажи… А как ее, Анисью-то, из дома-то на гульки отпускают? — почесал затылок корнет.

— Х-м-м… так кто ее удержит-то? Мужа, значит, нету. Свекровь тоже пару лет как преставилась. А свекор… выходит, есть у нее укорот на свекра! — немного скабрезно посмеялся Ефим.

— Ты думаешь… она — со свекром? — опешил Юрий.

— Вот чего не знаю — того не знаю! Свечки не держал, но вот думку — имею. Очень уж свекор ее балует, подарочки там разные… То платок, то — гребень резной, красивый, то отрез на новую юбку. Они, вообще-то, крепко живут, не бедствуют!

— Ефим! — окликнула их со двора Глаша, — Ночевать пора, стал-быть. Я пока в бане приберусь, а потом со стола соберу. Не засиживайтесь!

Ефим поскреб бороду и задумчивым взглядом проводил женщину. Плещеев хмыкнул:

— Ладно, я спать пошел…

Возвращался к себе Плещеев в задумчивости. Вроде и отдохнул, даже… «разговелся» по части женщин, но… Это же ненадолго. Уже через пару недель снова начнет неумолимо тянуть. И теперь — известно куда, в Кабардинку, к Анисье. И тут, по здравому рассуждению, Ефим прав. Не стоит злоупотреблять гостеприимством казаков. Да и на кулачках биться с возможными конкурентами не стоит — не к лицу это офицеру и дворянину. Общество не поймет, когда он с синяками на улицах Пятигорска появится. А уж в штаб с «фингалами»? М-да… не комильфо!

То есть… То есть нужно искать запасной вариант. Как та же Парашка. Стоит приглядеться к горничной купчихи.

«А вот с одеждой получилось неплохо! По крайней мере, куда за пределы города — уже вполне удобная и хорошая экипировка!».

С деньгами стало получше. А когда казаки отдадут деньги за коней — станет и вовсе нормально. Нет, не отлично, ибо даже тысяча рублей… Деньги хоть и очень неплохие, даже — немалые, но — не состояние! Особенно по расходам у господ офицеров. Все же надо иногда «спонсировать» какие-нибудь «безобразия», типа похода в бани Оганесяна или салона мадам Жози. Или хотя бы в складчину. Иначе за скопидома будут воспринимать, а это для молодого офицера… м-да…

Некрас, трусивший на лошади чуть позади, был тоже грустен. Но у того — другая причина: выход из запоя, он всегда труден и даже мучителен.

«Ничего! Пусть помучится, а то меня тут склонял не так давно. А сам? Вот и пусть терпит, старая кочерыжка!».

Но проезжая мимо ресторации, Плещеев покосился на денщика, вздохнул и скомандовал:

— Эй, унтер! Некра-а-а-с! К тебе обращаюсь, не спи! Заскочи в ресторацию, у официанта на входе спроси пивка свежего да заедок каких-нибудь. Ждать не буду. Догоняй!

И с улыбкой проводил взглядом воспрявшего старого гусара.

«Все-таки — как мало подчас нужно человеку? Пара бутылок пивка — и жизнь снова хороша и играет яркими красками. Ну и что мне стоит облегчить жизнь пожилому человеку? Да пусть его!».

А дома его ждал в возбужденном состоянии его сосед, почти сожитель, подпоручик Гордеев.

— Юрий Александрович! Вас который день нет дома… Тут уже и Ростовцев заезжал!

— Ростовцев заезжал по делу или… так?

— А? Ростовцев? Да, скорее всего, так… потому как был подшофе, как, в общем-то, и большую часть времени. Ростовцев — он и есть Ростовцев, чего уж там…