Сны. Корнет

Глава 23

«М-да… Как интересно наблюдать за ними! Хреновый я психолог. Нет, в универе курс психологии был, да и позднее приходилось разные курсы проходить типа: «Ведение переговоров» и прочие «Методы и способы тимбилдинга». Но как был хреновым психологом, таким и остался. Тут Зацепиной было бы интересно. Вроде как исследование: «Влияние характера и жизненного опыта на реакцию на неожиданное обстоятельство». И у всех сейчас разные выражения лиц: графиня насуплена, но изучает меня серьезно — насколько далеко я зашел в попытке обмануть, и зачем я это все затеял; Катенька — та даже рассержена, готова прямо сейчас выпроводить меня за двери. Еще не соотнесла мои слова со своими внутренними ощущениями, не поняла, что я прав. А вот Рыжая… Рыжая, прикусив губку, оценивает — насколько я сказал правду. Ей очень хочется мне поверить! Да она просто изрядно напугана! Напугана своей болезнью. А вот что у нее с легкими? Ну не врач я, не врач! Тут варианта, как представляется, в общем-то — два: либо хронический, изрядно запущенный бронхит, либо… М-да. Начинающийся туберкулез. И судя по воспалению… И вовсе не застарелому — скорее второй вариант. И это очень пугает женщину, очень!».

Нарушив чуть затянувшееся молчание, Плещеев встал и, подойдя к графине, чуть склонился над нею, глядя в глаза:

— Сударыня! Позвольте… Просто позвольте мне попытаться помочь вам. Я ничего не требую взамен. Если вам покажется, что я просто мошенник — выгоните меня раз и навсегда. Всего делов-то!

Старуха усмехнулась, продолжая, тем не менее без улыбки в глазах рассматривать его:

— И что ты хочешь сделать?

— Просто облегчить вам боль! Не могли бы вы чуть податься вперед, немного отодвинуться от спинки кресла? Вот так, обопритесь локтями о подлокотники… Вот! Сейчас я постараюсь вам помочь…

Попыталась влезть Катенька:

— Тетушка! Господин корнет! Потрудитесь закончить эту клоунаду!

Но старуха, видимо, приняв решение, оборвала ее:

— Помолчи, Катька! Посмотрим, что у него получится… А ты, гусар, не молчи. Говори, что хочешь делать.

— Сейчас я просто руками постараюсь снять у вас боль…, - тем временем корнет уже вовсю поводил руками вдоль спины графини, сосредоточив усилия, конечно же, в области сердца.

«М-да… тут как бы не дольше придется возиться, чем с Машей! Да это-то и понятно!».

— Ну и чего ты замолчал? — проскрипела старуха.

— Да вот… Пытаюсь что-нибудь сделать… Конечно, по-хорошему, по правильному, если… это нужно делать без одежды. Одежда существенно снижает силу воздействия…

Графиня заперхала, затряслась. Не вдруг Юрий понял, что это она смеется.

«Ну да… приступ я почти снял. Потому она и развеселилась, почувствовав облегчение!».

— Ну, это-то и понятно! Какой мужчина, тем более столь молодой, да еще и гусар, откажется воздействовать на голое женское тело! — сквозь смех выдавила графиня, — Только ты, юноша, несколько промахнулся. Это вон… с ними такое воздействие тебе было бы приятно!

Графиня попыталась кивнуть в сторону женщин.

— А на мое тело… воздействовать бы тебе вовсе не понравилось! Да и смотреть там уже не на что. Эх, если бы лет сорок назад… Я и сама бы на тебя очень даже… повоздействовала! — и опять старуха затряслась в смехе.

— Ну, тетушка! — снова с досадой протянула Екатерина, поджав губки.

— Катя! Я же попросила тебя помолчать, — буркнула бабуля, — А если тебе неприятно меня слушать… Можешь и ушки прикрыть.

— На первый раз — все. Но если вы захотите чуть улучшить свое сердце… Поймите меня правильно: я — не бог, и даже не волшебник — молодости я вам не верну! Но чуть поправить здоровье постараюсь. Только нужно будет заниматься этим… несколько раз. Пока не скажу — сколько именно. Но сразу могу сказать — не чаще двух раз в неделю. Чаще если — только навредить! А сейчас сядьте, как сидели, обопритесь на спинку кресла… И вот еще… вы можете ненадолго снять чепец?

Прикрыв глаза, только самыми кончиками пальцев, Плещеев касался висков графини. Потом сделал движения чуть интенсивнее, мягко массируя виски и все расширяя зону воздействия.

Плехов уже понял, что работать так, как делал это маг Филип — у него не получается. Может быть — пока? Но вот при контакте с телом, кожей пациента, воздействовать выходит лучше.

«Филип-то… просто руками над телом водил!».

Старуха почти лежала в кресле, и на губах ее застыла блаженная улыбка:

— Хорошо-то как… Я уже и позабыла — когда у меня вовсе не было этой проклятой боли. И голова стала ясной…

— Вот… Все! — Плещеев отошел от кресла и, пройдя к своему стулу, сел, — Еще раз напоминаю… вы можете ограничиться этим. Но если решитесь, то придется лечиться подольше.

— И сколько же? — заинтересовалась бабка.

— Не знаю… Может месяц, может — два. Видите ли… Я, вообще-то, только начинаю это практиковать. Толком еще ничего не умею! — пожал плечами Юрий.

— Лечил уже кого?

— Да, несколько человек. Начал, кстати, с себя! — и Плещеев потер рукой шрам на щеке.

— Ага! Вон оно чего?! А то все думаю — чего там доктор мой бормотал, что, дескать, очень быстро у тебя шрам на лице сошел. Он говорил, что видел тебя в лазарете, после того боя, — покивала графиня.

— Да. На лице, а еще — на плече. Потом денщика своего немного подлечил. Еще пару человек… Так что опыта у меня немного!

«А вот зачем я все это сделал? Что за спонтанные жесты? Не хотел же афишировать свои способности, а делаю все наоборот. Хотя… Некрас, потом Паша, далее — Маша. Анфиску уже начал лечить. Уже четверо. Как там говорил Мюллер: «Что знают двое — знает и свинья?». А тут получается — даже не свинья знает, а целое стадо! Так что… Хрен его знает, куда кривая вывезет. Так что — пусть!».

Графиня задумалась. Молчали и женщины, то переглядываясь меж собой, то поглядывая на Плещеева или на хозяйку.

— Хорошо! — кивнула, надумав, старуха, — Что ты хочешь за свою помощь?

Плещеев удивился, развел руками:

— Я же сказал — ничего!

— Э-э-э, нет! Так не бывает! — покачала пальцем графиня, — За все надо платить. Но… если ты так говоришь… Я подумаю, чем смогу отблагодарить тебя!

Потом хмыкнула:

— А этих-то… свиристелок… Лечить будешь? — и кивнула на женщин.

Плещеев покосился на красоток:

— Только если они сами того захотят!

Екатерина промолчала, а Софья осторожно, как будто ступая по тонкому льду:

— Я бы… попробовала. Раздеваться же не надо, не так ли? — и смутилась.

Плещеев, хмыкнув, поднялся:

— Не обязательно. В таком случае мне надо немного отдохнуть. Минут десять. С вашего позволения, я бы прошел в сад.

«Надо бы деревья погладить. А то я совсем пустой!».

Графиня довольно легко поднялась с кресла:

— Пойдите, прогуляйтесь. А я пойду распоряжусь, чтобы нам чаю подали. Что-то у меня аппетит разыгрался…

Сопровождаемый двумя женщинами, Плещеев вышел в небольшой сад, что располагался позади внутреннего двора усадьбы. В основном здесь были разбиты цветники, рассажены кусты, но имелись и несколько довольно больших деревьев. Екатерина молчала и смотрела на Юрия настороженно, а вот ее приятельница с любопытством.

— А что вы намереваетесь делать, Юрий Александрович? — не выдержала Рыжая.

— Видите ли, Софья Павловна… Для этого лечения мне нужна… не знаю, как правильно назвать — сила или энергия. Как я скудным своим умишком догадался — таковую возможно собрать в природе. Лучше всего — в лесу, где много больших деревьев.

Сопровождаемый дамами, он прошел от дерева к дереву, на секунду прикасаясь руками к каждому.

— Ну что же… Я готов! — поведя рукой, Плещеев пригласил дам возвратиться в дом.

Там под пристальными взглядами вернувшейся графини и ее племянницы, Юрий, зайдя на спину Софьи, пояснил:

— Сударыня, сейчас мне потребуется немного помассировать вам руку. От плеча и до локтя, может быть — чуть ниже.

Рыжая обернулась к нему и чуть улыбнувшись, ответила:

— Да, я готова…

«Ну, тут ерунда совсем. Хотя боль-то я снял, а вот причины… Защемление нерва, что ли? Или потянула, неловко повернувшись?».

— Я бы предположил, что природа этой вашей боли — она находится не в руке, а чуть выше. Вот здесь примерно! — Плещеев чуть помассировал женщине низ шеи и плечо, — Вообще… Если говорить откровенно, вот эти неприятные ощущения идут от почти полного отсутствия нагрузки на определенную часть тела. То есть — нагрузки нет длительное время, потом вдруг вы что-то сделали, и вот… непривыкшее к тому тело подает сигнал, что это ему неловко, а посему — болезненно. Если приложить некоторые усилия, то, выполняя определенные упражнения, можно лучше подготовить тело к повседневной жизни. Это может привести даже к улучшению общего самочувствия, придать тонус…

Небольшая лекция о пользе гимнастики была прервана слугой, который принялся расставлять чайные принадлежности на столике.

— А про мою основную болезнь, про мою тревогу вы что скажите? — все-таки не выдержала Софья, когда они уже пили чай.

— Лгать не буду, Софья Павловна… болезнь ваша — крайне неприятная и грозит перейти в чахотку…

«Да что там — перейти?! Это именно она и есть. Скорее всего. Насколько это будет сложно лечить — понятия не имею. И будет ли это лечиться вообще? Все же надеюсь, что пусть не полностью вылечить, но существенно замедлить процесс мне удастся! Те же больные почки у Маши — тоже ни хрена хорошего, от этого впоследствии вполне умирают, но ведь — вылечил! Хотя… там еще нужно будет посмотреть, через месячишко, к примеру!».

— Но я полагаю, что лечение возможно. Сколько оно продлится — даже гадать не берусь. Я же уже сказал — я только учусь… Могу предложить: если я буду лечить Евпраксию Зиновьевну, то в тот же день, вторым сеансом, так скажем, я могу лечить и вас.

Было видно, что Софья удовлетворена его ответом и даже оживилась, повеселела.

— Ну а ты, милочка, что же сидишь? — обратилась графиня к Екатерине, молча слушавшей все разговоры, — Ты же жаловалась, что ногу ударила о кровать. Пусть гусар полечит тебя.

«А графиня-то — явно наслаждается моментом. Сначала одной даме плечико помял, теперь второй нужно ножку погладить. Вот же старая юмористка! А Катенька… х-м-м… чуть растеряна!».

— Юрий Александрович! А вы… можете вот так ногу полечить — прямо через платье? — немного смущенно спросила женщина.

— Через платье? Х-м-м…

Плещеев явно видел, что бабка, прикрывшись чашкой с чаем, чуть подмигнула ему, усмехнувшись краешком губ.

— Не уверен… — покачал подпоручик головой.

— Но… Вы же лечили и тетушку, и Софью прямо через ткань одежды! — усомнилась Екатерина Васильевна.

— Да, это так. Но ведь вы и сами видели, что Евпраксию Зиновьевну я лечил со спины, где платье плотно облегает тело. А Софью Павловну… я прижимал буфы рукава к руке. А у вас же… Чулки на ножке, и юбки еще, да все это плотно к коже никак не прилегает. Что же мне лечить — ткань, что ли? Так ведь то — материя неодушевленная, а сие мне недоступно.

Екатерина поджала губки, чуть нахмурившись. А графиня засмеялась:

— Ты, моя дорогая, хочешь отведать яйца, не разбив скорлупы!

— Ну же, Екатерина Васильевна, решайтесь! — мягко сказал подпоручик, — В конце концов… вы же не смущаетесь обычного доктора? А тот и осмотр проводит и руками… х-м-м…

— Но вы же не доктор! — возмутилась красавица, — То есть… я хотела сказать, что доктора все больше пожилые люди, а вы…

— Ну ведь досаждает же боль, не так ли? И синяк на ножке наверняка некрасивый, так? — увещевал Катю Плещеев, краем глаза видя, как Софья с интересом наблюдает то за ними, то за графиней, которая, сидя практически за спиной племянницы, все пытается спрятать улыбку.

— То есть… вы хотите сказать… что мне нужно раздеться? Здесь? — фыркнула Екатерина.

— Я мог бы предложить и вашу спальню, но боюсь, что это может быть превратно воспринято слугами! — развел руками Юрий, — К тому же… мне нет необходимости при лечении смотреть глазами. Довольно будет и одних рук…

Бабка, не сдержавшись, скрытно показала ему большой палец. Что, впрочем, не осталось не замеченным Софьей, которая тоже уже начала улыбаться, наблюдая за происходящим.

— То есть… я приподниму подол, а вы…, - решаясь, спросила скромница.

«Твою-то мать! У женщины двое детей, а ведет себя как гимназистка седьмого класса!».

— А я очень скромно, практически не касаясь, поглажу вашу прекрасную ножку. И боль пройдет! — кивнул Юрий.

Несколько растерянно Екатерина обернулась, ища поддержки у подруги и тетушки. Благо, что и та и другая успели стереть улыбки с лиц и усиленно закивали, подтверждая согласие.

— Ну что же… Софья! Прикрой двери и постой там, чтобы никто не вошел! — решилась-таки «монашка».

Пришлось чуть переставить стул — не под стол же лезть подпоручику?

Затаив улыбку, Плещеев смотрел, как Екатерина двумя руками приподняла подол платья:

— Довольно?

Подпоручик опустился на одно колено и аккуратно завел руки под ткань, охватив ножку кистями и проведя до колена.

«А неплохая ножка, надо сказать!».

Кинув взгляд на остальных, скрывая улыбку и наклонив голову, Юрий шепотом спросил:

— Это же шелк, я не ошибаюсь?

— Что? — удивившись, также шепотом переспросила Катенька, вынужденно наклонившись к нему.

— Я спросил… чулки — шелковые?

— Да…

«И, практически — глаза в глаза! И шепот такой… будоражащий. Нет, все-таки правы и Гордеев, и прочие офицеры — она очень красива. Прямо вот — ух!».

Саму область боли он определил давно и мог бы… Но — продолжал поводить руками от стройной голени и до…

— Подпоручик! — зашептала возмущенно Катя, — А это обязательно… так высоко… к-х-м-м…

— Красавица вы наша, Екатерина Васильевна! Но ведь кровоподтек-то… он же расплылся не только в месте удара, но и далее… И ниже, и выше… Я хочу, чтобы ваша ножка была здорова и без этих некрасивых пятен.

И все это шепотом… шепотом.

— Но ведь… не так высоко! — сердито уставилась своими карими глазами у его наглые разноцветные.

«Да где же — высоко! Чуть выше середины бедра. А ведь и бедра у нее — хороши! А вот интересно — как по-разному женщины носят чулки. Есть способ такой — девочка-припевочка, когда чулки натянуты едва ли выше колена. Имеется у них на вооружении и другой способ, более классический, я бы сказал — чулки натянуты до середины бедра: стандарт, функционально. Но есть и еще один — если чулки натянуты до упора, выше необходимого. Это тоже надо сказать… пикантно! Здесь же — классика. Но ведь до верха чулка я не дошел, подвязки не затронул!».

— Спасибо, Юрий Александрович! Полагаю, что — достаточно!

— Вы будете спорить с доктором? — удивился он.

«Хотелось бы все же почувствовать — какая у нее кожа? А так… голый, холодный… ну пусть будет — теплый, но — всего лишь шелк! А вот что-то с гинекологией у нее тоже… не в порядке. Но это… приручать будем помаленьку?».

Когда они вернулись к столу, графиня с усмешкой попеняла Плещееву:

— А говоришь — доктор! Что же в таком случае у тебя глаза блестят, как у кота, который миску сметаны узрел?

Екатерины была явно смущена и краснела щечками, хотя и была вынуждена признать, что — да, боль пропала полностью!

Дамы повеселели. Графиня, подмигнув Плещееву, предложила:

— А не выпить ли нам, Юрий Александрович, по маленькой? Да выкурить по трубочке?

«Ну вот… стоило чуть получше себя почувствовать — и снова-здорово!».

— Графиня! Если по тридцать граммов коньячка — то я только за! А вот больше — я вам не советую! И о трубке — лучше забыть.

— Это почему же еще? — нахмурилась хозяйка дома.

— Видите ли, Евпраксия Зиновьевна… Как могут подтвердить все доктора — все есть яд, и все есть — лекарство. Тридцать, пусть будет — пятьдесят граммов коньяка… или хорошей водки — это даже не спиртное, это — лекарство. Улучшается работа желудка, чистятся кровеносные сосуды, лучше работает сердце. Можно заменить на сто пятьдесят граммов красного сухого вина — при желании. Все, что больше… ничего хорошего здоровью не сулит. И уж тем более — курение табака.

— Ну вот уж не соглашусь! — пошла в атаку вредная бабка, — Все доктора говорят, что курение улучает работу наших легких. Да и сами вы, голубчик, курите!

— Отвечу по порядку, — заулыбался Юрий, — Первое: доктора ошибаются! Вспомните — еще недавно сурьму, свинец и ртуть почитали как лекарство. Однако на самом деле это — яды! Именно так они действуют на организм. Доктора вовсю применяют кровопускание…

— Что — и это вредно? — чуть не в голос удивились дамы.

— По крайней мере — ничего полезного в том нет. А если уж обычную простуду или… какой-нибудь прострел лечить кровопусканием — то и прямо вредно. И не поможет ничем этим недугам, и давление внутри организма резко падает. Второй вопрос: да, я курю… но я пока еще молод, а, значит, организм мой здоров. К тому же я несколько глуп, потому не могу противиться желаниям.

— А надо ли им противиться? — снова провокационно хмыкнула бабка.

Подпоручик засмеялся, покосился на молодых дам и отсалютовал графине рюмкой с коньяком.

Потом дамы потребовали от него песен.

— Юрий Александрович! Признаюсь, голос у вашего друга, Максима — очень хорош. Но мне больше импонирует именно ваша манера исполнения. Так что… Спойте! — не то попросила, не то потребовала хозяйка.

— Не смею противиться просьбам прекрасных дам! — настроение у Плещеева было на высоте.

«М-да… и Софочку за плечико пожамкал, и Катю по ножке погладил! Жизнь удалась! Ха-ха-ха!».

«Как же все-таки их «торкают» такие песни. Обалдеть! Вон как дамы «разомлели»!».

— Шельмец! Шельмец и пройда! — пришлепнула ручкой по подлокотнику старая графиня, промачивая платочком в другой руке глаза, — Нельзя же так с дамами!

Плещеев улыбнулся и продолжил:

И с удовольствием заметил, как Софья внезапно прикрыла рукою родинку на верхней губе, когда:

«Ага! А Катюша-то покосилась с досадой на подругу! Хе-хей! Вот так-то!».

Ну и добил дам Плещеев:

Старая графиня сама вызвалась проводить подпоручика до дверей, шепнув на пороге:

— Я сама грешница старая и все понимаю. Но ты уж моим девкам голову совсем не заглуми! Одно дело побаловаться всласть… Это я понимаю, дело молодое! Другое дело… если они всерьез голову потеряют. Негоже так-то! И ежели что… С Катериной — осторожно! Все же ж таки она женщина замужняя. Так что… чтобы — шито-крыто!

Потом, сменив голос, нацепив серьезную мину, закончила:

— Так что, голубчик, договорились! Значит, в среду, к обеду ждем вас!

Закончив тренировку, Плещеев скинул с головы кожаный самодельный шлем с проволочной редкой маской, и отер пот с лица:

— Никита! А что, Ефим-то — дома ли?

Казак, тоже переводивший дыхание, не враз ответил:

— Да дома пока… Но скоро — на службу. Весна на пороге, а значит, и абреки проснутся. Опять разъезды, патрули… А то и какое дело сурьезное подоспеет.

— Ты вот что ему скажи… Завтра приеду, разговор есть. Пусть уж подождет к обеду. Дед-то как?

— Да что дед? Нормально дед. Ходит по базу, да покрикивает на всех, подгоняет. Сеять скоро надо, вот… Работы невпроворот будет. А ведь ее всю нужно до службы сробить!

— Так, ты — передавай! К обеду, значит, завтра…

Надумал Плещеев отдать должок Подшиваловым, попробовав поставить на ноги мать Ефима, старую Марию. Или — «Марею», как называл ее дед, Еремей Лукич.

«Хотя — какая же она старая? Ей лет-то… около пятидесяти. Может — чуть больше. В реальности у нас — пятидесятилетние дамы… некоторые! Еще и молодых женщин за пояс заткнут — и по внешности, и по активности. Ту же Кристину Владимировну возьми, заместителя шефа — ого, какая дама! Если сзади посмотреть, так больше тридцати не дашь, все при ней. Да и спереди… Как говорится — таких на помойку еще не выкидывают! А здесь… вырабатываются люди очень быстро. Если кто из высокородных — у тех получше, но из простых… М-да… Ей чуть за пятьдесят, а выглядит — на семьдесят, а то и хуже. Это если вообще — доживают!

А ты вот порхаешь, порхаешь — как мотылек! А где чувство социальной справедливости? Где совесть и разум? Ага… А что мне — революцию на восемьдесят лет раньше начинать? Глупо… Революция, как тот прыщ, должна созреть. Условия там разные, движущие силы, верхи не могут — низы не хотят. Что там еще было?

Так что, попала лапа в колесо, пищи, но беги! Вот помогу матери Ефима — хоть такой вклад в справедливость. Маленький? Ну, да — невеликий. Но… хреновый с меня прогрессор, прямо скажем!».

Юрий обмылся снова под умывальником. Опять полностью раздевшись, гипотетически развращая купчиху. Хохотнул про себя, покосившись на окна второго этажа хозяйского дома. Обтираясь полотенцем, поданным Некрасом, вернулся к своим мыслям:

«Ну что… порефлексировал? Ну так — живем дальше!».