Сны. Корнет

Глава 9

Топчан или лавка — как это тут называется, Плещеев не знал — был откровенно жестковат, несмотря на матрас, постеленный на него. Матрас шуршал и похрустывал при каждом движении.

«Солома, что ли, в него напихана? Но — не колется, стоит признать!».

Голова не болела, но была ощутимо тяжелой.

«Снова, видно, перебрал! Ефим еще этот — первач, первач! Ни хрена самогонку гнать не умеют. Клопомор какой-то, но — крепкий, зараза, стоит признать. Научить их гнать правильно, что ли?».

Сам Плехов самогона не гнал, но принципы все-таки знал — «гугл в помощь», как говорится.

«У современного же человека чего только нет в голове, по причине вечного «серфа» в интернете! А память у меня почему-то очень хорошей стала. Даже удивительно! К примеру, как я смог вспомнить те казачьи песни, которые любит слушать отец? Это же оних слушает, а не я! А тут как в браузере: запрос-ответ!».

«М-да… говорил сам себе, что пить нужно меньше? Говорил. Обещал, что голову «включать» будешь? Обещал. И чего же тогда? Да вот… хрен его знает, как все так выходит! Выступил я вчера… Ага! Опять. На все сто рублей выступил! Гуляй, рванина, от рубля и выше! Тут либо Плещеев этот склонен к алкоголизму, либо я, Плехов, чёй-та расслабился не по-хорошему!».

Сначала-то было все пристойно. Казачки накрыли стол. Была там одна — ух, хороша девка! Но — совсем молоденькая, лет так восемнадцать. Все при ней — тонкая, гибкая фигура, русая коса, мордашка очень симпатичная…

«Стоп! Стоп! Ефим же сказал, что это сестра его младшая! Так что — ни-ни! Х-м-м… а чего? Я ж — ничего. Просто говорю — девчонка красивая, и ничего более. Да-да! Вот сам себе, ваш-бродь, пиздишь, как Троцкий, да? Ладно, замяли тему!».

Так что казачки накрыли, казаки чинно уселись за стол. Первым делом, понятно, старики. И Некраса к себе посадили, что характерно. Потом усадили Плещеева, рядом плюхнулся Ефим. Ну и остальные казаки, что возрастом с Ефима или чуть моложе. Женщин за столом не было.

Пища была довольно простая, но вкусно приготовленная. И ее было — много! Баранина двух видов — отварная и жареная. Свинина — тоже жареная. Еще какие-то мясные заедки, типа нарезок.

«Ага! Была даже колбаса. Похоже, что конская. Вроде — «кызы»!».

И что поразило Плещеева особенно — были баварские сосиски! Как положено — с тушеной квашеной капустой! На вопрос корнета — что сие значит, Ефим пояснил, что неподалеку от Пятигорска имеется пара колоний немецких. Вот оттуда, стал-быть, баварская кухня!

— Пиво у них ох и баское варят, ваш-бродь! — покачал головой Ефим, — Неужто не были там ни разу?

Плещеев признался: таки да, то есть — нет, ни разу не был! Казак подмигнул:

— Ничё! Как-нибудь съездим! И пивка попьем, и этих колбас поедим. Трактир у них хороший!

Еще Юрий узнал, что есть в окрестностях и итальянская колония. Вино там очень недурное имеется!

— Кукурузу они еще сеют. Оттуда покупаем! — знакомил с местной жизнью казак.

Ну и каши на столе какие-то были, похлебки и прочее. Когда налили по первой, Плещеев, осознав «масштаб трагедии», и запросил себе сразу же шурпы горячей бараньей полную кружку. Этому его научили в командировке, в реальности, неподалеку от этих мест. Если хочешь пить какое-то время и не пьянеть — большую кружку этого ароматного, жирного напитка, вроде бульона. И — до поры до времени — будешь огурцом!

Только не было расчета на этот хитромудрый самогон.

«Буряковка» — честное слово!».

Потом уж, после второй, Ефим спросил, осторожно поглядывая в сторону стариковской половины:

— Ваш-бродь! А вот когда мы после того боя в Пятигорск двигались, что за песню вы пели?

— А я пел какую-то песню? — удивился Плещеев.

— Ну да! Про ворона. У нас вон, Никитка, песенник завзятый и славный, я ему рассказал, да он и заинтересовался.

Никиткой оказался тот молодой казак, который приезжал приглашать Плещеева с Ефимом.

— Так песня-то известная, чего там…, - попытался откреститься от нового «концерта» корнет.

— Может, все-такинапоете? — просительно посмотрел на него Никитка.

Плещеев вздохнул про себя и спел. Только вот по мере исполнения сам увлекся и запел в полный голос. А когда уж и Никита стал подпевать, то и вовсе дуэт получился. Казак пел хорошим, чистым голосом, здорово играя на тонах, то вступая, когда надо было, то отходя на второй план.

— Ишь как! Знай наших! — послышался голос Некраса, — Не токмо у казаков славные певуны есть, но и гусары в грязь лицо не ударят!

Казаки загомонили и даже старики покивали: «Славная песня!». Никитка признался, что песню эту слышал, только немного по-другому и слова несколько разнились. Потом они вдвоем спели «Пчелочку златую». Эту песню знали многие, и казаки им активно подпевали. Плехов памятью Плещеева уже знал, что здесь очень сильно развито хоровое пение, особенно в локальных коллективах — в армии и у казаков, к примеру. Потому удовольствие от пения получили все.

Потом выпили уже по третьей, и Юрий почувствовал, как зашумело в голове.

«Надо пойти проветриться, прогуляться. Да и паузу сделать!».

К тому же и старики вместе с Некрасом вышли из-за стола и пошли на лавки под деревья. Курить за столом, как понял корнет, было не принято.

С Ефимом они обошли дом и вышли на задний двор. Подшиваловы жили на краю улицы, на горке, выходящей к Подкумку. А потому вид был отсюда — замечательный. Повыше, чем другая сторона станицы, над рекой. А напротив, на другом берегу — Пятигорск, весь в зелени деревьев. Дальше — Машук. Красота!

— Ох и красота же тут у вас, Ефим! Вид… прямо душа воспаряет! — признался Юрий казаку.

— Ото ж! Дед с батей, когда сюда со станицей переехали, сами это место выбрали. За красоту и раздолье! — с довольством похвалой признал казак.

Плещеев постоял, дыша полной грудью. Даже прижмурился от удовольствия и приподнял руки. А потом… Сам от себя не ожидая:

Голос его, звучащий сначала тихо, почти шепотом, набирал силы и… Присоединился звонко Никита. Потом вплелись еще голоса. Только они все отступали чуть назад, давая возможность вести Плещееву. Может, полагали, что тот знает что-то другое, более полное?

Плещеев, сам того не желая, начал приплясывать на месте — просто не смог удержаться! Чуть повернул голову, увидел здесь уже и стариков, и других казаков. Дед-казначей тоже не смог устоять на месте, притопывал ногой, взмахивая руками.

Мотив понемногу ускорялся, пение переходило в речитатив. Только на припеве в полный голос шло многоголосие.

— Ших! — вылетела шашка из ножен у одного казака, — Фьють, фьють, фьють…

«Вот это фланкировка! Чистый пропеллер! Клинка даже не видно — только поблескивает изредка на солнце!».

К первому присоединился другой, потом не удержался и Ефим.

— Ф-ф-ф-ы-ы-ы-р! — пела взлетевшим голубем одна шашка.

— Ш-ш-ш-ш…, - выговаривала другая.

— Ших-ших-ших! Фы-ы-р-р! — выругалась на перехвате третья.

От дома смотрели на выступление казачки: полусгорбленная старуха, молодайка и эта — красавица-девчонка. Казачья молитва — песня не короткая, а потому, когда они закончили петь, от казаков — «пар валил» и пот катился по лицам.

— Любо! — каркнул дед-казначей.

— Любо! Любо! — подхватили и другие.

Ефим, в порыве, схватил Плещеева за плечи, всмотрелся в его лицо, как в первый раз, и, не сдержав эмоций, крепко обнял.

Не сразу отошли казаки от возбуждения и взбудораженности от песни и танца. Один из казачков, пребывая в некотором ошеломлении, сказал:

— Ишь ты, как выходит! Значится, и среди благородий душевные люди бывают?

На него зашикали с разных сторон, а Ефим предложил перекурить это дело. Табак у казаков был добрый — душистый, мягкий.

— То так! — согласился с похвалой табаку Ефим, — Даже у турки проклятущего что-то хорошее есть. Вот — тютюн добрый!

На втором заходе за стол казаки пили уже размерено, нечасто. А вот на угощение налегали изрядно. Разговоры разговаривали. Ефим рассказал, похоже, уже в который раз, как случилось то самое, последнее нападение, да как они отбивались, уже не чуя остаться в живых. И как их всех выручил отчаянный корнет, смутив в очередной раз Плещеева. Казаки кивали, хвалили удаль и доблесть гусара.

Потом все дружно осматривали оружия Юрия, которое так выручило их всех. Цокали языками, досадовали, что очень уж дорого оно выйдет, если каждому такое справлять. Потом старики, испив чаю, засобирались по домам. Ушли и почти все остальные.

— Вы, ваше благородие, оставайтесь-ка у нас ночевать. Чего вам домой-то ехать? Хозяйства у вас нет, скотину обихаживать не нужно. Дети по лавкам, опять же, не сидят, есть-пить не просят! — предложил дед Ефима, — Да и Некрас немного сомлел. Оставайтесь, ваш-бродь…

К приглашению присоединился и Ефим:

— Некраса сейчас спать уложим. А сами еще посидим, песни попоем!

Дед глянул искоса на казака:

— Токмо с вином — не шибко-то!

— Не… если только разок-другой, по маленькой! — заверил главу дома Ефим.

Когда на веранде остались Плещеев, Ефим, все тот же Никита, за уголок стола присели и молодуха с девкой-красавицей.

— То сеструха моя, Анька! — познакомил Юрия с казачками Ефим, — А это — Глаша, вдова моего брательника старшего. У нас, вишь, как… Когда много чужих за столом, женщины не садятся. Только ежели свои, тогда — да.

Они все вместе спели «Ой, то не вечер». Душевно получилось, и казачки внесли свою лепту в красоту песни.

— Ваш-бродь! — обратился к Плещееву Никита, — Мабуть вы еще песен знаете? Я слышал, Некрасгутарил, что, дескать, сами песни сочиняете?

— Ну все, ваш-бродь, теперь этот песенник от вас не отстанет! — засмеялся Ефим, — Никитка страсть, как петь любит. За то и девками любим!

Тут казак подмигнул своей сеструхе, которая, вспыхнув алым маком, сорвалась со скамьи и, возмущенно зыркнув на брата, унеслась в дом.

— Токма ты, Никита, заруби на носу! Ежели по серьезному, тогда — как дед скажет! А ежели за-ради баловства, то…

Ефим поднес немалый кулак к носу младшего товарища.

— Да что же… Ефим! Сколько раз же говорено! Всурьез у меня к Анке! — смутился казак.

Влезла с репликой доселе молчавшая молодка-вдова:

— Да уж… У тебя, Никитка, что-то уж больно часто всурьез! Да все к разным девкам!

— Ваш-бродь! — потряс его за плечо Ефим, — Ваш-бродь! Вы как… испить не желаете? А то… Глаша-то — рассолу вам нацедила. Говорит, отнеси к Юрию Александровичу, болеет, дескать, ваш-бродь…

Корнет потянулся на топчане, открыл глаза и рывком сел:

— Да не то, чтобы болею, но голова немного чумная.

Рассол был прохладным, кисло-соленым, ароматным. По цвету — розовато-белесым.

— Капустный, что ли? — выпив, с удовольствием крякнул Плещеев.

— А то! Само дело это — с похмелья-то! — разулыбался казак, — вы как? Может слить вам? Вон, возле колодца можно.

— Слушай! А в матрасе что — солома? — заинтересовался Юрий.

— Не… Осока! Солома-то — что? Месяц, и она — в труху. А тут бабы у нас осоку по берегу Подкумка нарезают, потом сушат ее в тени да вот — матрасы набивают. И на год цельный хватает. Еще из «маралок» пух теребят, тож сушат. Тот уже — в подушки идет. А пера да пуха птичьего — не напасешься, дорого такие перины-подушки выходят.

Пофыркивая, Юрий с удовольствием обмылся по пояс студеной водой колодца. Чувствовал, как уходит хмарь из головы, наливается бодростью тело.

— А ты что же? — приняв из рук казака расшитое полотенце, — Или встал уже давно?

Ефим хохотнул, вскинув голову:

— Так я уж давно на ногах! И на базу управился, и скотину напоил. Коней почистил, накормил. Вы не беспокойтесь, и вашим тоже овса задал!

Мимо колодца, стоящего на задней половине двора, из огорода прошли Анка с Глашей, посмеиваясь и косясь на раздетого до пояса корнета.

— Ну-к цыц! Брысь отселя! Ишь чего — на чужого мужчину пялиться. Я вот деду скажу, онвам вожжами-то отмерит! — не всерьез заругался на них Ефим.

— Ефим! А вот что спросить хотел… Вы ж вроде казаки, а балачкой не гутарите? Как так? — прищурившись на солнце, улыбался Юрий.

— Так балачка-то, ваш-бродь, то — все больше кубанцы. Здесь на Тереке — кого только нет. И кубанцы, и донцов сюда переводили охочих. У тех — свой говор. А мы-то… Подшиваловы, да еще дворов двадцать, однако… Да не… больше выходит! Дворов как бы не полста! Мы же вроде тоже с Дона, с верховских станиц. Только и на Дону мы были тоже — пришлые. Этак лет сто назад, как старики говорят, из городовых казаков Поволжья охотников набирали на Дон. Вот мы чуть не целой станицей и переселились. Сначала на Дон, а потом уж — лет тридцать назад — сюда. На Дону-то… народ тоже — своеобычный, не простой. Мы там, волжане, были как катях на боку телка. Как, значит, подсохли, так и отвалились!

Ефим снова засмеялся.

— А здесь, стал-быть, теперь наш дом…

— Ты вот… говорил, отец твой погиб, да? Давно ли?

— Так уж лет пятнадцать назад. Под Грозную как-то наших отправляли, там батька и сгинул, — чуть нахмурился казак, — Меня уж, брата да сеструху — дед воспитывал.

— А брат…

— Брательник два года назад… От раны преставился. Да у нас здесь, почитай, в каждом дворе вдова. А то и пара! А что? Жизнь наша такая… казачья. Чтож, ваш-бродь, пойдем, покурим, что ли? Пока бабы на стол собирают…

Плещееву было интересно, и на лавках под деревьями, покуривая, он продолжил расспросы:

— А лет тебе сколько, Ефим?

— Двадцать пять годков на Мясоеды справили.

«Х-м-м… я думал он старше. На вид ему лет двадцать семь-тридцать! Жизнь у них тут, похоже, «веселая», не заскучаешь!».

— А брательник твой… Намного тебя старше был?

— Не! На пару лет только… Митька-то — хороший казак был! Рубака! Только… не сберегся.

«То есть и Глаше той — лет двадцать пять, даже меньше? И тоже выглядит старше. Но симпатичная бабенка. Не красавица, но статная, крепенькая такая! И глазками туда-сюда зыркает. Что-то ты опять, ваш-бродь, на баб перешел. М-да… сию проблему надо решать. И побыстрее!».

— А вот… женщина пожилая — это кто будет?

— То мамка моя. Спина у нее болит, все мается. Нечасто во двор выходит…

За столом Плещеев от рюмки отказался, а вот кружку домашнего пива выпил. Было оно, то пиво, вкусное, ароматное, а крепостью — может, чуть больше кваса.

— А что же дед твой не выходит на завтрак? — спросил корнет Ефима.

Казак засмеялся:

— Так ониж с Некрасом уже завтракали. Давно уж… куда больше часа назад. Выпили по паре-тройке рюмок, и опять отдыхать пошли.

«Твою мать! А Некрасеще на меня ругался! А сам-то?!».

Сидеть на веранде, под чуть пригревающим солнышком, было хорошо.

— А ты что же… двадцать пять годков, а не женат?

Ефим поморщился:

— Да был я женат… Два года назад жена родами померла.

— Извини, не хотел…

— Да пустое, ваш-бродь… Там у нас и любви-то никакой не было. Вон, дед сговорился да и поставил передо мной, как есаул, задачу — жениться, а невеста — вот она…

Помолчали, вновь набив трубки.

— А что же — работ так каких полевых — нет, что ли? Что-то ты, Ефим, расслаблено эдак…

— Так какие работы-то, ваш-бродь? Отжали уж! — удивился казак, — Да и болезный же я, поранетый!

Ефим не сдержался, фыркнул.

«Ну да, поранетый! Вон как вчера шашкой вертел-крутил. Да и не было у него серьезных ран. Так, порезы небольшие!».

— Да мы жвсе больше на службе, Юрий Александрович! Тут у нас, как повелось… Казаки все в нетях, а в поле управляться — так все больше солдат подряжают. Они-то тоже небось хотят какую копейку заработать. Вот… Они нам помощь, и им — заработок.

Плещеев знал, что практически половина личного состава всех частей, расположенных в окрестностях, несет службу на шверпунктах, блокгаузах и прочих защитных сооружениях, вплоть до малых крепостиц на разных направлениях. Непосредственно в Пятигорск людей выводят больше на отдых, по ротации, или же — на лечение. Но и здесь хватает постов, патрулей и других объектов охраны. То есть — не забалуешь, времени нет. Но, видимо, люди как-то умудряются вырываться, чтобы заработать копейку-другую.

— Слушай… может не мое дело, но хотел спросить… Вот ты говоришь, что вдов у вас — чуть не по две в каждом дворе. А как же… вас же постепенно так всех выбьют. Вы же женщин своих на сторону в замуж не отдаете? И к себе со стороны людей не набираете.

Ефим пожал плечами:

— Так и есть… Ребятишек много, кто из парней подрастает, так его сразу на службу верстают. Это на Дону — там казаки разрядами служат, а у нас… Вечно людей нет.

— А чего ж тогда не добавят казачков, с того же Дона? — недоумевал Плещеев.

— То не наша забота! Как командиры решат… Без нас есть те, у кого голова болит.

— Так что же… брали бы кого со стороны?

— Это в казаки, что ли — со стороны? — засмеялся Ефим, но сразу построжел, — Невместно то. И баб на сторону… не, тож невместно! Ничё, ваш-бродь, мы и сами справляемся…

Казак негромко засмеялся и покосился на веранду, где уже заканчивали расставлять на стол Глаша и Анька.

«Ишь ты, кобелюка! Это он про… Глашу, стало быть?».

— Ефим…, - Плещеев склонился поближе к казаку, — А если… понесет? Как быть?

Казак сморщился и задумался:

— Тут стал-быть… жениться придется. Глашка-то она что — баба справная, хозяйственная, да и обликом хороша, ласковая опять же…, - подмигнул Плещееву Ефим.

— Так женился бы и вся недолга!

Тот хмыкнул:

— Не… я погожу. КромеГлашки в станице еще вдов хватает. Так что… погожу жениться.

— А ну как поймают? Вроде бы у вас с этим делом — строго?

— Ну как? Строго, конечно… Только если с умом, шито-крыто? Чего же нет? И вот же нам где боль головная! Анька, коза драная, все носом крутит, никак жениха себе не выберет. Тот — не по нраву, этот не баский, тот вообще косой-кривой. Дождется, дед, как меня тогда — за холку да под венец!

— А я так понял, что Никитка — жених ее?

— Никитка-то? Никитка — казак хороший. Только ветер в голове, навроде того Панкрата покойного, царствия ему небесного — все чужим бабам подолы крутит. Вот Анька-то дулю ему и показывает! Кобель, говорит, на черта он мне такой сдался. Да и дед против Никитки.

— А чего?

— Так у Никитки-то с матерью из всего хозяйства — коза да кабысдох на веревке! Мазанка небольшенькая. Куда там Аньке идти-то?

— Я думал у вас помогают друг другу…

— Помогают, а как же! В горе-то — все общество на помощь придет.

— А без горя помочь? Чтобы хозяйство у приятеля поправилось?

— Так кто спорит-то? Я б и рад, но — дед… Все в хату, все в свой двор!

Так, за разговорами, подошло и время обеда. Женщины снова накрыли на стол, на веранду вышел хозяин дома. Выбрался сюда и Некрас. Покосившись на Плещеева с видом побитой собаки, денщик прошел к колодцу, пофыркал, умываясь, и, приведя себя в порядок, подсел к столу.

— Я, ваше благородие, что хотел вам предложить, — начал Еремей Лукич, — Шашка, чтовы трофеем взяли… Хороша шашка! Родовое оружие, не просто так. Горда настоящая!

Как уже объяснили Юрию, правильно эти шашки называть — «горда», а не «гурда», как повелось у русских «кавказцев». От Гордали-Юрта, селения, расположенного в горах Чечни, где и находился тогда род известнейших на всем Кавказе кузнецов-мастеров. Раньше находился, ибо по тем же рассказам последнего из этого рода убили лет сорок назад. И русские тут были ни при чем — свои «разборки» были у вайнахов.

— Так вот… стал-быть… Родовое оружие! Лет ей, должно быть, больше ста. Из рода не выходила, передавалась по своим лучшим джигитам. А тут — вот… И хотят эти горцы выкупить ее у вас. Не сомневайтесь, цену дадут хорошую! На такую цену и пять шашек отличных можно взять.

Плещеев уже был внутренне готов к этому разговору, как был готов и к продаже шашки. Ну не силен он был в сабельном бою! Точнее, Плещеев был неплох, а вот Плехов не был уверен в себе. А тут и вовсе — шашка! Вроде и похожее, клинковое оружие, но — есть нюансы!

— Еремей Лукич! А я вот не пойму — как они с вами связались, горцы эти? Они же нам враги непримиримые!

Дед хмыкнул, огладил усы с бородой:

— Они с нами не связывались. Нам дали знать… посередники.

— Посредники?

— Пусть так…

Дальше корнету объяснили, что есть люди в разных населенных пунктах Кавказа… Он хмыкнул про себя:

«Есть грамотные люди. Они не хотят, чтобы ихние портреты печатали в газете «Правда». Таки имеют право!».

«В общем, такие люди нужны абрекам и прочим мюридам, так же как и русским оккупантам! Некоторые вопросы все-таки нужно решать миром. И вот тогда на сцену выходят эти люди, чьих портретов не найти на страницах газет. Выкуп пленных, обмен или выкуп тел погибших, вот такие — очень личные вопросы, как с этой шашкой. Даже, как я думаю, при определенном финансировании, люди могут поделиться информацией!».

«А шо такова? Шо такова? Имеем право! Не мы такие — все такие!».

Проходит время, меняется все вокруг, но вот это остается неизменным — наличие «решал» вокруг нас. И тем и этим! И ведь без таковых — тоже нельзя. Так получается?

За обедом Юрий все-таки выпил пару рюмок в опасении, что в противном случае его не поймут: сидим за одним столом, разговоры ведем, люди хорошие — по-доброму друг к другу. А ты пить отказываешься?

«Чи больной, чи подлюка!».

Некрас снова не порадовал: денщик сначала вроде бы воспрял, а затем — снова скис. Здоровье подвело, не иначе!

— Ваш-бродь! Юрий Александрович! Так оставайтесь снова у нас, а? — подмигнул Ефим, — Я сейчас бабам крикну, они баньку истопят! Попаримся, а?

«Да что ж ты будешь делать?! Правильно говорили — неправильный опохмел ведет к запою! А тут хоть запоя и нет, но… расслабуха полная навалилась. Перечить хозяевам — никак не хочется. И в баньку — хочется. А еще… сидеть вот так в спокойствие за столом, в компании хороших людей!».