Сны. Корнет

Глава 38

«День и ночь. День и ночь все идем по Африке. Все по той же Африке! И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог!».

Не, хреновая песня, не строевая вовсе: речовка совсем под шаг не подходит. Здесь нужно что-то более ритмичное, как у пендосов. Пусть и смысла никакого, но зато в лад и шагать, и даже бежать трусцой помогает. Х-м-м…

Как в одном старом фильме про «гвардейцев-десантников» главный герой напевал под нос песенку про забавного медведя-философа. Попробовать?

— Хорошо живет на свете Винни-Пух!

У него жена и дети — он лопух!

И ведь он грустить не станет…

О! Совсем другое дело — вполне подходит!».

Распадок между невысокими горушками, поросший кустами, сменился недлинным подъемом. Солнышко начало припекать, а, значит, нижняя рубаха под чекменем снова противно прилипнет к телу. Особенно на спине, на которой висит пошитый по эскизам подпоручика ранец. Из жесткой парусины, крашенной в зеленый цвет.

«И ранец этот… зараза такая! Весьма ощутимо тянет плечи. А еще навешано на мне столько, что впору позавидовать местным ишакам!».

Но сетовать возможно только про себя, ибо вслух это все произносить невместно: все нагружены, что твои мулы!

И тут опять поднимается волна раздражения от непонимания: как так-то? Он и занимается постоянно, и даже бегает… периодически, чтобы держать в тонусе ноги и «дыхалку», но… Вот он бегает, занимается… А эти охотнички, да и казачки в придачу — не бегают, не занимаются, но идут ровным шагом и по их виду не скажешь, что им сейчас тяжело. Нет, не как на прогулке, но сосредоточенно и спокойно шагают вперед, как какие-то механизмы. А он, весь такой спортивный, поджарый, «красивый сам собою», потеет, пыхтит и изнемогает под тяжестью навьюченного! Привычка у спутников, не иначе. Старая, давно устоявшаяся привычка.

«Тут не быстрые длинные и мускулистые ноги требуются, а привычные к хождению по горам колени, голеностоп и поясница. И все это у местных имеется. А у тебя — нет! Будем надеяться, что — пока нет!».

Первые тридцать верст от Пятигорска до последней в линии крепости, они проделали все вместе: охотники ковязинского десятка, казаки Подшивалова, и три десятка казаков-кабардинцев под командованием пожилого хорунжего. В упомянутой крепости остался десяток казаков с частью заводных лошадей, парочка повозок типа «арба кавказская, скрипучая».

«На всякий случай!».

Казакам, оставшимся полагалось патрулирование местности, уход и присмотр за имуществом, ну и обязанность выступить навстречу возвращающемуся отряду, когда будет необходимо.

Для подачи сигналов у Плещеева имелась ракетница с минимальным набором патронов разного цвета огня. Красный — «Веду бой. Необходима подмога». Дается такой сигнал в направлении противника. По возможности. Понятно, что запускать сию ракету положено на таком расстоянии, чтобы могли увидеть из крепости. Ракета зеленого огня положена для опознания: «Я — свой!». Черный дым — просто оповещение об опасности. Ну и несколько просто белых, осветительных ракет.

Оставив в крепости десяток казаков, договорившись о порядке взаимодействия с командиром гарнизона, их отряд «смертничков» повернул строго на запад. Здесь Плещееву еще бывать не доводилось: в прошлый раз ходили они южнее. Но что там, южнее, что здесь — пейзаж все тот же: поросшие густым лесом горы, проплешины пастбищ на склонах, ущелья с малыми речками и ручьями. И совсем уж редко — когда неподалеку располагалось какое-нибудь селение — встречались небольшие поля, засеянные какими-то злаками.

К селениям они не подходили, огибали их стороной, шли по неведомым тропам, которыми вел их довольно пожилой, молчаливый горец. Проводник этот дожидался отряд в крепости. Общался с ним больше Макар на какой-то дикой смеси русского, и, похоже, что турецкого языка, с изрядным вкраплением местных диалектов, которые подпоручик не знал вовсе. Вот и получалось, что подпоручик вроде бы командует отрядом, но на данном этапе, в общении с горцами был он бесполезен аки для зайца стоп-сигнал!

Почему — «смертнички»? Ну… Чем дальше отряд забирался в неведомые места, тем больше сомневался Юрий в благополучном завершении миссии. Больно уж далеко они ушли от мест, где возможно было надеяться на помощь русских войск. И с каждым днем уходили все дальше и дальше! Подпоручик хмурился, поглядывая по сторонам, оглядывая длинную ленту растянувшегося по тропе сводного подразделения.

«Вообще-то, лучше было бы идти все тем же составом! Десяток охотников и десяток казаков. А так… Сорок человек, за все с заводными лошадьми! Тут даже слепой и глухой увидит-услышит, сделает выводы, а то и расскажет кому ни попадя!».

Но сам Плещеев понимал, что выполнить задание в прежнем составе, да в такой удаленности от своих баз и постов? Нет, выполнить-то можно, если не брать этого «рыжего» живым. Пришли, втихушку порешили всех и тихо ушли. Но… Так бывает только в книжках или тупых фильмах про отважных разведчиков. Всегда случиться что-то, что вовсе не предполагалось «к случению». Случайный выстрел, завязавшаяся перестрелка, появившиеся свои раненые и убитые… И вот уже поредевший отряд с гирями на ногах в виде пленных, тел боевых друзей, раненых сослуживцев — хрен уйдет от вцепившейся в загривок погони!

«А погоня будет? Х-м-м… А куда она денется? Обязательно будет! Тут неслучайные люди вокруг живут. Здесь нас любят, как собачка Соня крепкую горчицу!».

Было бы расстояние поменьше — ушли бы рывком. Но… Далеко, далеко они забирались в эти враждебные горы.

Но через несколько дней Макар чуть развеял тяжкие думы Плещеева, пояснив, что идут они пока по землям сванов, которые к русским относились… Скажем так — сложно, но без особой вражды.

— А почему они сложно относятся? — спросил подпоручик охотника.

Тот замялся, формулируя ответ. Ответил все тот же проводник, который сидел неподалеку:

— Потому что вы, русские, странные люди! — было заметно, что горец подбирал слова.

Русский его был плох, с чудовищным акцентом, но понять его было возможно.

— И чем же мы странные? — хмыкнул Плещеев.

— Тем, что, придя сюда, вы стараетесь быть добренькими. Не отвечаете на удар кинжалом в спину, не мстите за своих убитых. Не караете тех, кто идет в набег на ваши земли, угоняет у вас скот, крадет ваших женщин, — абрек помолчал, но продолжил, — Здесь…

Он поднял руку и покрутил пальцем вокруг:

— Здесь живут простые люди. Мы привыкли, что на добро надо отвечать добром, а за зло — карать злом. Так было всегда! С соседом нужно дружить, но если твой сосед — бешеный пес, то его нужно убить. Убить его, его сыновей, забрать его скот, забрать его женщин. Так — справедливо! А если на каждый удар вы пытаетесь договориться миром… Как вам верить? Сегодня мы поддержим вас, а завтра на нас нападут абыхи, шапсуги или еще кто. А вы снова будете с ними договариваться, простите им нашу и вашу кровь. Вас, русских, много… Наверное, поэтому вы не цените своих близких. А нас — мало! Каждый убитый — это брешь в нашей обороне, это нерожденные дети, это разрушенное хозяйство. Нельзя прощать, нельзя! На удар нужно отвечать только ударом. На кровь — еще большей кровью! Только так…

Подпоручик поморщился: сказанное горцем вполне отвечало его собственным мыслям:

— Не все русские такие уж добренькие. У нас тоже есть кому ответить ударом на удар.

Проводник кивнул:

— Да, есть. Я это знаю. Но как только ваши воины начинают воевать по законам гор, их тут же осуждает ваше общество и наказывает ваша же власть… Вот я и говорю — вы странные люди.

— Почему же ты тогда помогаешь нам, Базнар? — усмехнулся Макар.

— А я не видел от вас зла. Вы стараетесь делать добро. Плохо только то, что добро это вы делаете и тому, кто его заслуживает, и тому, кто ненавидит вас. Сейчас вы идете, чтобы убить Шаджимба. А эти собаки другого не заслуживают. Потому я помогаю вам.

«М-да… Философия, однако! И как тут спорить? А я не знаю! И ведь всегда, всегда русские ведут себя так — глупо, по мнению других. Что — мало нам срали на головы в разные времена? Или в реальности не так? Да все так, все именно так! Нам срут всякие неблагодарные сволочи, а мы утираемся и снова и снова улыбаемся этим засранцам! Когда это началось и когда закончится?».

Проводник вел их довольно странно, по мнению Юрия. Петляли они — что твой пьяный заяц! Какие-то участки проходили неторопливо, вразвалочку. А где-то абрек гнал их вперед, перемежая быстрый шаг с бегом.

«А вообще-то… Что странно: я думал, что здешние места населены куда как плотнее. Ан — нет! Подчас за весь день нет ни одного признака жилья, как будто мы где-то в глухой сибирской тайге. Или заселены эти земли были позднее, в будущем?».

— Режутся они здесь испокон веку, оттого и земли тут во многом пустые стоят! — пояснил ему Макар, — Все эти прибрежные горцы, которые давно уже тяготеют к туркам — те более зажиточны. И всегда у них был промысел — ходить на восток или на север в поисках хабара. Живут они по завету: что твое, то — мое, а что мое — не замай! Они даже меж своими родами воровство почитают за честь. Угнать у соседа овец — доблесть. Убить соседа — великая доблесть! Украсть бабу или девку — успех.

— А куда они пленников девают? — Юрий догадывался, но желал подтверждения.

— Ха, ваш-бродь! Молодая девка-целка, если ее турку продать, двести целковых на наши деньги! Бабенка помоложе — пусть дешевле, но тоже немало. Пацанят еще покупают, тех, что еще не воины. Лет эдак до десяти-двенадцати.

— А их куда?

— Да тоже — туркам! Их в войско свое готовят и воспитывают, перекрещивают в мусульманство, да перевоспитывают. А то и для утех берут. У них, у басурман этих клятых, хоть и за грех то почитается, но… Много у них таковых любителей. Тьфу ты, сволота, падаль, прости господи!

Десятник со смаком сплюнул, а потом еще и утер рот рукавом.

— А остальных… Ну, остальных людей в захваченном селении-то? — продолжал расспросы подпоручик.

— А под нож! Стариков, старух — всех! Если мужчину раненым захватят… То — тут уж что за род у него такой. Если побогаче его род — для выкупа держат, или на своего кого поменяют.

— М-да… Дикари! Я читал, что в Африке… Это земля такая, там все больше черные люди живут…

— Ага, слыхал. Даже видеть приходилось — на юге Грузии видывал у башибузуков!

— Так вот… Там тоже прибрежные племена ходят вглубь земель, подальше от моря, ловят там таких же негров, да продают белым, чтобы рабами на тех работали.

Макар кивнул:

— Вот то-то! Везде одно и то же! Как по мне… Земля здесь больно хороша, и погоды славные. Выгнать бы отсюда всех… Вон — в Турцию! А здесь наших православных расселить, что землю бы обрабатывали, да разное растили.

— А если кто против? Ну — в Турцию если не захочет? — не унимался Плещеев.

— А чего? — снова хмыкнул десятник, — Готов жить в ладу с другими — пусть его. А нет, так…

Охотник, чуть вытащив кинжал из ножен, со стуком задвинул его назад.

За день они проходили, по прикидкам Плещеева, немного — верст двадцать-двадцать пять, не более. И опять, по здравому размышлению подпоручика, идти нужно было по-другому: двумя десятками и — пехом! Лошади — они не люди, уход за ними занимал много времени. Утром, вечером… Да и на стоянках днем приходилось тщательно осматривать копыта и подковы четвероногого транспорта.

Да и идти можно было по-другому, если бы на «своих-двоих»! Где-то срезать через горку, где-то — пройти по каменистому руслу речушки. А так… Там коней не проведешь — ноги себе переломают! Все больше в поводу приходилось лошадок вести — больно уж тропы проводник выбирал неудобные. Но то понятно — где больше неудобств, там меньше люди шарятся!

На пятый день пути, к вечеру, проводник предупредил, что скоро будет точка промежуточной остановки.

— Дневку там сделаем. Отдохнем, поедим по-человечески. Базнар сказал, что там что-то вроде старой кошары есть, какие-то постройки остались. Распадок, ручей, склоны кустами поросли. Там оставим казачков. А сами с десятком Ефима вперед двинем!

Подпоручик кивнул. С заместителями ему откровенно повезло — Ефим и Макар между собой уже определились по порядку движения; посты на стоянках и походные заставы определялись тоже ими. Получалось, что за ним оставалось лишь формальное руководство и представительство от командования. Было немного досадно, но Плещеев понимал, что в службе Подшивалов и Ковязин понимают куда больше него, а потому — лишний раз не лез, просто внимательно наблюдал, мотая на ус.

— А там сколько останется? — уточнил Юрий.

— Проводник сказал, что еще верст двадцать до того аула…

«Х-м-м… еще день пути. Ладно, живы будем — не помрем!».

Место и впрямь было укромным, чуть в стороне пройди, сотню метров дальше — хрен заметишь! Когда расположились, обустроились, Базнар-проводник объяснил:

— Вон за той горой уже земли рода Шаджимба! И еще… завтра к вечеру я жду троих своих людей! — и посмотрел на русских с вызовом.

— Это еще зачем? — удивился Макар, — Такого уговора не было!

— Эти псы — наши кровники! Старые кровники! Я потому и согласился вести вас, потому что буду резать их как собак! И не беспокойтесь: мои родичи — опытные воины, знают, как стрелять, умеют рубиться не хуже вас! — было видно, что горца «закусило» и он не отступит, — И денег мне не надо платить!

Подшивалов, Макар и подпоручик переглянулись, и потом Юрий пожал плечами:

— Пусть его. Четверо опытных людей не помешают.

— Нашумят еще, когда не надо! Не работали они с нами! — возразил охотник.

— Нет! Не будем шуметь. Будем делать, что ты скажешь! — помотал головой Базнар.

Ковязин поморщился, цыкнул зубом:

— Ладно! Но только слушать меня во всем, понятно? — и дождавшись кивка абрека, чуть успокоился.

— Пойду, к ручью спущусь: сил нет терпеть — все тело зудит. Рубаха уже от пота коробом встала! — объяснил подпоручик, — Обмоюсь, пока ужин готовят…

— Погоди, ваш-бродь! — остановил его Ефим, — Никитка! Ну-к… сходи с Юрием Александровичем, погляди вокруг, пока он обмоется.

От Плещеева не укрылось, как переглянулись, улыбнувшись, Макар с Подшиваловым.

«Ну да! «Благородие» и «неженка»! Но ходить, почесываясь как свинья — не желаю!».

После ужина, попивая чай, Плещеев сидел разморенный, уставившись в тлеющие угольки небольшого костерка.

«Ишь ты! Ефим-то какой насупленный в последние дни ходит! Ничего! На обиженных воду возят!».

— Ефим! Ты на меня не супься, понял? — негромко сказал Юрий, — Я, может, чего и не понимаю в ваших станичных обычаях, только не нравится мне все это… Как у вас там все сложилось.

Подшивалов что-то буркнул в ответ, а Макар, поднявшись с кошмы, усмехнулся и сказал:

— Ладно! Вы тут гутарьте, а я пройдусь — посты проверю!

Дождавшись, пока фигура унтера ловко растворится в темноте, Плещеев спросил:

— Ну и какого хрена ты молчишь?

— Да-к… Что говорить-то? Не знаю даже! — пожал плечами казак, — Я, Юрий Александрович, и сам не знаю, как все это назад вправить. Мамка уперлась, как… В доме разлад. Уж дед ей грозил: выпорю, грит, как сидорову козу, дуру старую! Ан — нет, ни в какую! Блядь, говорит, эта Глашка, а не честная вдова…

— Х-м-м… а ты тоже считаешь, что Глаша — блядь? — удивился Юрий.

И то неприятно было, что Ефим промолчал.

— Та-а-а-к… А не ты ли сам ее… этого-самого… охмурил? То есть — сначала сам пристроился, а сейчас — баба виновата, да? — возмутился подпоручик.

— Да я чё? Я-то — ничё же… Ну так ведь… Эта… Сучка-то не всхочет, кобелек не вскочет! И эта… вы бы потише бы, ваш-бродь, а? К чему другим-то знать наши неурядицы? — попросил тихо Подшивалов.

— Ах ты, тля такая! Стыдно ему стало, да? А как вдову брата родного катать-укатывать — стыдно не было? — опешил Юрий.

— Ну дык… Тогда-то во мне блуд взыграл. А теперь-то что? Не то что стыдно… Но неловко как-то.

— Тьфу ты! Получается, сам ты в этом — первый виновник! — выругался Плещеев, — Если бы ты по-мужски настоял, сказал свое слово, то и мать бы твоя отступилась. А так… получается — мамка тобой командует! Эх… А ведь матерый казак же! И что теперь?

— А что теперь…, - пробубнил Подшивалов, — Мать сказала, к осени девку мне подберет ладную да справную. Да, грит, чтобы честная была.

— Да и хрен с вами, живите как хотите! Только с Глашей — как теперь быть, а? А племяш твой — как к этому отнесется — ты подумал? Да ну тебя… Все! Я спать пошел!

Уже лежа на кошме, укрываясь буркой — ибо ночи в горах ох и свежие — Плещеев яростно зачесался.

Лежащий неподалеку Макар тихо засмеялся:

— Ваш-бродь! Неужто вошек подхватили?

— Вошек, вошек… Щетина чешется — спасу нет! Зараза такая! — прошипел Юрий.

— Это у вас с непривычки так! Потом, коли борода отрастет, перестанет зудиться-то. А ведь у вас, Юрий Александрович, масть такая, что ежели бороду отпустить — то от местных и не отличить будет. Вам бы еще какой местный говор постичь, так и вообще — за абрека бы сошли! — продолжал балагурить охотник.

— Да, говор постичь… А сколько их тут, говоров-то этих? Я уж и не пойму — то ли четыре, то ли пять насчитал.

— Да кто ж их ведает? Знаю только, что здесь, у моря, черкесы по одному говорят, в Чечне или там… ингуши — по-другому. К югу если, к Персии — так третий говор. У армян, да грузинцев — тоже свои языки.

— И что же — все их учить? Так и жизни не хватит! — засомневался подпоручик.

— Да зачем все? Они тут все на части делятся: те, кто к нам прислоняется, все хоть чуток, но по-русски понимают; а те, кто против — по-турецки. Выходит — один турецкий ежели освоить — и уже довольно.

— А ты что же — знаешь турецкий? — удивился подпоручик.

— Ну-у-у… знаю, не знаю, а объясниться могу! — самодовольно хмыкнул Макар, — Ладно! Давайте почивать. Денек завтра отдохнем, по округе оглядимся, да и дальше потопаем…

Но Плещееву почему-то не спалось. Вроде и устал за последние дни — не высказать, а вот поди ж ты! А тут и «романтизьм» какой! Небо над ним было звездно-звездным. Воздух свежий, как будто густой, напоенный ароматами неизвестных трав и цветов. От неба вниз взгляд переведешь — тьма египетская, хоть глаз коли — ни хрена не видно! Лишь чуть видимые на фоне звездного неба верхушки гор обозначают, где кончается земля и начинается пропасть бескрайняя. Изредка неподалеку всхрапывали кони, чуть слышно переступали копытами по земле.

«М-да… романтизьма полная! Еще бы не храпел кто-то где-то рядом. А ведь это не охотники, те спят тихо-тихо. Кто-то из казачков наяривает, да такие рулады, что просто… Опять же — воздух свежий, ага. Но порой ветерок меняется и доносит до спального места ароматы конских «яблок». Да и кулеш тоже… Котлы плохо помыли, что ли? Вот же… И вроде бы незачем подпоручику приглядывать: а вот же ж — просмотрели отцы-командиры. И хорунжий тот, и десятник, и Подшивалов. Надо будет с утра носом кого-то натыкать, а то сварят снова кулеш, да в грязном котле. Так и до дрисни недалеко!».

Кто-то негромко пробурчал, послышался звук удара, и «храпун» заткнулся.

«Вот! Уже другое дело! Теперь — тишина полная!».

Не успел подпоручик так подумать, как где-то громко пустили газы.

«Да что б вам! Как кони, честное слово! Ну как тут быть, а? Как при моей тонкой душевной конституции все это слышать-видеть-обонять? Нет… буду думать о Софье и Екатерине. Это куда как приятнее!».

И ведь ничего не ожидал подпоручик от визита этих красивых дам, но что-то где-то внутри ворочалось: «а вдруг?». Никакого «вдруг» не случилось, что и требовалось доказать, но… Как же приятно было с ними общаться! Прямо вот… млел Плещеев от общества рыжей и брюнетки. Млел! Ловил себя на мысли, что непроизвольно нет-нет, да улыбается. А чего улыбается? А и сам не ведает!

«Выглядел, наверное, я в это время — преглупо!».

Рассыпался, как говорится, мелким бесом перед красотками, мурлыкал им что-то, мурлыкал. Но ведь видно было, что им тоже — приятно такое обхождение!

«Все-таки — большая разница, когда ты общаешься с ними в обществе, а когда — вот так, почти наедине!».

Дамы тоже были… к-х-м-м… настроены весьма куртуазно. Даже — Катюша, которая поначалу смущалась, а потом-то — и ничего, вполне развеселилась, и нет-нет, да постреливала глазками, розовела щечками.

А Сонечка…

«В какие-то моменты казалось, что только присутствие подруги не дает Софье Павловне пасть… Да, пасть! В объятия гусара. Как тот камешек, который стоит так, что чуть тронь его… Да что там — тронь?! Дунь на него и покатиться, покатиться, увлекая за собой все большее количество собратьев и создавая этакую лавину, что сметет остатки разума у женщины, увлечет и похоронит под собой и самого гусара! Лавина чувств! М-да… А Сонечка-то… Похоже, натура весьма… Да, весьма увлекающаяся! Этакая штучка, что просто — огонь! А ее губки, что так блудливо изгибались в улыбке обещая… М-да… Многое обещая! И своими пушистыми длинными ресницами еще так — блым-блым-блым! И вот прямо — ах! Она тогда совсем уж напоминала мне ту лису из старого фильма. Вот просто — стопроцентное совпадение! Интересно, как еще она при такой блудливости так блюдет себя? Она же должна направо-налево себя раздаривать! А может это просто маска, а? Может быть такое? Вполне… А жаль, коли это — маска! С такой феминой бы — да в пучину греха!

Но — нет! Екатерина-то тоже штучка не менее знойная. Просто она другая, совсем другая! Но тоже, как улыбнется, как посмотрит карими, чуть масляными глазами… М-да! И из гусара — дух вон!

А уж как они на пару прелестно «троллили» подпоручика, а? Это же насколько сыгранный дуэт! Если бы там присутствовал именно Плещеев, а не Женя Плехов в его обличии — все, бери его за рупь двадцать, выкручивай ему мозги и руки, как тряпку, честное слово! Выкручивай и… делай с ним «что хошь!».

Да-да… Плещеев, Плещеев, а сам-то — хорош! Сознайся — отдался бы дамам всей душой и телом? Да отдался бы, чего там! Слаб, слаб и безволен ты, сновидец сраный, перед таким женским обаянием и не меньшим женским коварством. А они были коварны? Или — честны в эмоциях? Да, коварны, коварны, чего там! Играли они со мной, как… Как опытная куртизанка с юным гимназистом! Как кошка с маленьким мышонком. И ведь все что угодно готов был сделать, да?

Как там в фильме: «Имя, сестра! Скажи его имя!».

М-да… Рита Терехова-то — тоже… Ух!

Ладно… Чего-то ты разволновался, ваш-бродь, разошелся не на шутку! Спать надо. Послезавтра тебе местные черкесы покажут Кузькину мать. А ты тут — фемины, красавицы, фейерверк эмоций! Спи давай, ловелас занюханный!».