Сны. Корнет

Глава 4

«Эк меня разморило-то на солнышке!».

Мысли в голове шевелились вялые, сонные, ленивые.

«Припекает-то как — вовсе не по-весеннему! Изрядно печет солнышко! Чувствуется, как противно прилипла нижняя рубаха к спине. И до чего же… некомфортно, как будто в парилке одетым уснул!».

Тело привычно покачивалось в такт неспешному шагу коня. Плехов вздохнул и рукой вытер пот с лица, осмотрелся тяжко, все еще пребывая в непонимании: где он, что он…

«Это где мы сейчас? Где тот невысокий перевал, за которым, как сказал Бруно, лежит город Лука, столица маркграфства?».

Горы были в наличие. Справа — чуть подальше, заросшие густым лесом. Слева… Слева — поближе. Зелень была густая, кажущаяся непроходимой стеной, слегка подернутой желтизной начинавших увядать листьев. И трава по обочинам каменистой дороги — сухая, желтая, чуть слышно шелестящая на легком ветерке.

Все еще пребывая в отупении от не ко времени случившейся дремы, Плехов привычным движением нащупал у седла деревянную круглую флягу с водой, плеснул на ладонь степлившейся воды, обтер лицо.

— Ф-ф-у-у-х! — с силой выдохнул, пытаясь прийти в себя.

Сзади негромко засмеялись, и донесся веселый голос:

— Сомлели, ваш-бродь? Ништо… Скоро уж и доедем. До Черного камня верст десяток, поди-ка, осталось. А там уж пикет и, почитай, дома!

В некотором замешательстве Плехов оглянулся и ошарашенно уставился на четверых верховых казачков, которые следовали за ним, немного растянувшись по горной дороге.

«Х-м-м… а где… А где Бруно? Клеменса — где? Это чего это… происходит?».

Судя по ухмылкам казаков, физиономия у него была…

— Али приснилось что? — снова усмехнулся один из казаков, — Быват! На солнышке-то размариват быстро!

Второй казак в изрядно выгоревшей черкеске, усмехнулся, подкрутил бравый ус и, цыкнув уголком рта, согласился:

— Подчас штой-та и приснится успеет…

Еще один подал голос:

— Та известна што тебе, Панкрат, чаще снится… Все больше бабы, аль пожрать чего…

Названный Панкратом согласно кивнул:

— А я и не спорю! Хорошо, когда приятное снится. Иль ты предпочел бы, чтобы какие черкесы снились?

Казаки засмеялись, а Плехов развернулся, уставившись в холку коня.

«Это что же… А где продолжение? Алла же говорила, что семьдесят процентов дает на продолжение сна, что будет — серия! Вот и верь этим… ученым, профессионалам. К тому же — женщинам!».

Плехов снова потянулся к фляге, сделал несколько глотков, потом прополоскал рот и, сплюнув на ссохшуюся глину дороги, снова умылся.

«Так… надо приходить в себя! Значит, я снова… корнет Плещеев?».

В таком случае становилось понятным его состояние: на все еще жарком сентябрьском солнце Кавказа, да в послеобеденное время, и в его мундире! Полный гусарский мундир «александрийцев», с его радикально черным цветом, вовсе не соответствовал стоявшей вокруг погоде. Это, как если бы кто-то в июльский знойный день решил натянуть на себя пару свитеров и пуховик сверху! То есть как-то жить можно, но — не очень активно и очень некомфортно.

«А этот «телепень», как специально… Упрямый сопляк! Это же надо — все еще стараться в полном объеме соответствовать «высокому званию «бессмертных гусар»!».

М-да… Нижняя рубаха, потом рубаха под доломан, сам доломан, застегнутый под ворот, и даже ментик, накинутый по всем правилам на левое плечо!

«Устроил сам себе парилку! Все же — суконное. Ай, молодец! Это он, значит, доказывает всем и вся, что продолжает оставаться истинным гусаром, несмотря ни на что? Молодец, чего там! Этакая… фронда, только глупая!».

Плехов ненавязчиво принялся оглядывать, ощупывать себя, и осматривать, что имеется у него в седельных сумах и на перевязях. Забывать о том, что он на Кавказе в девятнадцатом веке совсем не следовало!

В седельных кобурах имелись пара пистолетов и кавалерийский штуцер.

«И «саблюка» еще на боку! А вот как сей индивид ею владеет? Вроде бы сносно, если верно помнится по той проверке в реале. Но — не факт! И тут же… все относительно, не так ли? На каждого умельца найдется еще более умелый фехтовальщик!».

Плехов отдавал себе отчет, что в прошлом сне он начинал фактически с нуля, плясал «от печки»! В первое, совсем беспомощное время, жил в довольно безопасном мирке постоялого двора Бруно, и там уже приобретал необходимые навыки и умения. А здесь… А здесь ему никто времени не даст. Взрослый мужчина, офицер, и даже некоторый опыт уже имеется. Пусть и совсем небольшой!

В таких довольно сумбурных и грустных мыслях Плехов, а вернее, корнет Плещеев, продолжал путь. Присутствовала некоторая ошарашенность: настраивался на одно, ждал продолжения понравившегося сна, а тебя раз — и закинуло совсем в другое место, другое время. Да все тут другое!

«Казачки говорили, что верст десять осталось. Надо будет по возвращении придумать себе какую-то болячку, чтобы никуда не ездить с месяцок, прийти в себя, разложить все по полочкам, вспомнить жизнь сего индивида!».

А меж тем погода вокруг — «шептала»! Градусов двадцать семь тепла, солнышко, птички поют. И виды очень красивые! Кавказ всегда был красив и комфортен для проживания. Только вот Плехов помнил, что и в двадцать первом веке люди, населяющие эти земли были… несколько своеобразные, если быть предельно толерантным. Наглость, понты, невысокий уровень личной культуры — пусть не у всех, но у очень многих. Очень многих!

«А сейчас и вовсе — «Дикий народ! Дети гор!».

Меж тем они спустились по склону невысокой горы, переехали через неширокую и неглубокую речушку, чья вода весело журчала меж окатанных камней. Дорога с небольшим подъемом потянулась дальше.

В раздумьях Плехов не забывал поглядывать по сторонам.

«А ну как… «злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал?».

А вот казачки, похоже, ощутимо расслабились в предвкушении долгожданного возвращения домой. Они негромко переговаривались, даже смеялись, подшучивая друг над другом, вспоминая что-то свое.

«Х-м-м… вообще-то, здесь уже разъезды казачьи должны быть! Припоминается, что их Плещеев неоднократно встречал в этих местах!».

С небольшого холма дорога снова потянула вниз. Слева от дороги росли какие-то густые кусты с неширокими прогалами между ними.

«А вот это — непорядок! Их бы по уму — вырубить на хрен, чтобы возле дорог метров на сто ничего не было!».

Накаркал! Грохот выстрелов совпал с оглушительным ударом по голове корнета. Голову дернуло вбок, ремень кивера врезался в подбородок. Машинально Плехов дал шпоры коню, который рванул прыжком вперед, чуть не сбросив всадника из седла.

Судорожно поправив одной рукой головной убор, Плехов, вытаращив глаза, изо всех сил вцепился в луку седла. И лишь спустя несколько мгновений в голову пришла первая здравая мысль:

«Приди в себя, истеричка! Ты же здесь кавалерист!».

Уже осознанно Плехов передал бразды правления телу. Вслед за этим пришло и некоторое спокойствие, которое сразу же улетучилось, стоило только позади раздаться громким крикам на странном, гортанном языке. Обернувшись, Евгений с испугом увидел, что за ним увязались двое конных. И эти конные казаками не были!

«А вот и третий всадник из кустов выскочил! И все трое — за мной!».

Небольшой прямой участок дороги кончился, как показалось, моментально. Поворот направо, но конь прошел его уверенно. И к Плехову пришло понимание, что конь его, судя по всему, гораздо умнее своего всадника, а кроме того, похоже, куда лучше копытного транспорта преследователей. Снова обернувшись назад, Евгений с удовлетворением увидел, что абреки нисколько не приблизились к нему. Наоборот, заметно отстают!

«Дырку от бублика вы получите, а не Шарапова!».

Следующей мыслью немного успокоившегося Плехова было:

«Так, где же этот сраный казачий разъезд?».

И сразу же мелькнула шалая мысль:

«Это что же… а как же мои казачки? Их же там сейчас на ремни покромсают!».

Ведь получалось, что если трое нападавших преследуют его, то позади таковых — точно больше! Эта мысль обожгла его изнутри, и даже вроде бы кинула жаркий румянец на щеки! Бросить товарищей, проявить трусость? Здесь это было… неприемлемо! Это как потерять лицо для самурая. Перевестись в другую часть? Для Плещеева это не вариант, здесь в своей судьбе он сейчас не волен. Тогда что? Только пуля в голову?

Гнев на самого себя, бешенство по отношению к атаковавшим их «джигитам» заставило Плехова поднять коня на дыбы. Жеребец пронзительно заржал, взмыл свечой, возмущенно кося глазом и грызя удила.

— Хороший коник! Хороший! — Плещеев погладил коня по шее и развернул его.

Только что пройденный гандикапом поворот удачно скрыл его на несколько мгновений от преследователей. Сделав пару глубоких вдохов, корнет рывком выдернул оба пистолета из кобур, взвел курки и к моменту появления первых двух абреков был готов. Они не заставили себя ждать — один, потом практически сразу — второй, вылетели из-за поворота.

— Бах! Бах! — пистолеты сразу же назад, в кобуры.

Первый вылетел из седла, как сбитая кегля. А вот второй удержался в седле, проскакал мимо, припав к шее коня.

«Все же не зря Плещеев прошлую зиму столько практиковался с этим оружием!».

Но разглядывать, что там с ним, со вторым, времени не было абсолютно — где-то рядом был и третий головорез.

Этот был куда как опытнее: придержал коня, услышав выстрелы, и уже не несся сломя голову и не видя, что происходит впереди. С шашкой в руке абрек окинул взглядом картину и дико ощерился, когда поодаль сполз с седла второй, подстреленный Плещеевым.

«Кулем свалился. Это — хорошо! Вряд ли сможет продолжить схватку!».

— Ай-й-я-а-а! — резанул по ушам визг нападавшего.

— Дзынь! — Евгений умудрился саблей отвести в сторону первый молниеносный удар.

Кони затанцевали вокруг друг друга. И снова абрек на секунду остановился. Скалясь, прорычал:

— Хурус… Шайтан! — а дальше и вовсе что-то непонятное.

«Ну явно не поблагодарил!».

Черкес был лучше корнета. Это стало ясно сразу. Лучше во всем — и как наездник, и как «рубака». Он очень ловко переводил коня то вправо, то влево, подавал назад или заставлял наскакивать на жеребца Плещеева. Да и шашкой не махал бестолково, как это делал Плехов, которому все никак не удавалось подать коня так, чтобы стало возможным нанести удар рабочей правой рукой. То далековато выходило, то несподручно! «Чурек» постоянно ставил корнета в худшую позицию. Разбойник был быстр. Быстр и умел.

— Ха! — получив удар сзади сбоку по голове, Плещеев чуть было не завалился на шею коня, и с удивлением осознал, что гусарский кивер в этой ситуации его спас.

Но абрек уже заходил спереди слева.

— Дзынь, дзынь! — абрек ловко отвел саблю гусара, и левое плечо Плещеева обожгло болью.

— Ах ты ж… сука! — прошипел Евгений, с опозданием отмахиваясь от нападавшего.

Черкес отпрянул, снова ощерился:

— Конес тебе, урус!

— Да вот хуй тебе, чурка ебаная! — заскрипел зубами неудачливый сновидец.

И снова сшибка!

— Ах ты ж, блядь такая! — голова снова мотнулась, на этот раз болью обожгло левую щеку, и кивер отлетел в сторону.

«Как же его достать-то! Вот же ловкий, гад!».

Но черкес, видимо поняв, что перед ним невеликий воин, выбрал тактику наскоков. Он снова подал коня чуть в сторону, усмехнулся и провел тупой стороной шашки себе поперек шеи:

— Секим башка, урус!

«Зарежет же сейчас меня, чурка вонючая!» — мелькнула мысль, и Плехов в следующее мгновение сделал то, что никогда бы не сделал по здравому размышлению.

Он размахнулся и кинул в противника саблю. Абрек легко отбил клинок, проводил его, улетевшего в придорожные кусты, взглядом и, повернувшись к Евгению, коротко хохотнул:

— Дурной башка, урус…

«А вот хрен тебе!».

Этих пары мгновений Плехову хватило, чтобы рывком вытянуть из ольстры короткий кавалерийский штуцер и, практически навскидку, выстрелить в черкеса. Расстояние было плевое — не больше пяти метров!

— Иншалла, абрек! Иншалла…

По тому, как свалился в коня противник, сразу стало понятно, что «добавки» не понадобится.

— Вот так-то, блядь ты такая! — выдохнул Плехов и трясущимися руками, не с первой попытки, засунул штуцер назад.

Потом замер на секунду, достал из сумки небольшую фляжку с крепкой чачей, сделал три больших глотка. Прикрыл глаза.

— Кому стоим, ебана морда? — спросил сам себя и принялся споро перезаряжать оружие.

«Так… пистолеты. И штуцер — тоже! Спасибо батюшке за эти новомодные казнозарядные «гаджеты» с патронами в папковых гильзах! А еще… спасибо корнету, что зимой, расстреливая привезенные патроны, немало потренировался и с перезарядкой! Все! Готово! А теперь — назад. Но… не сломя голову!».

Плещеев-Плехов, проезжая мимо ловкого, но теперь мертвого абрека, на секунду приостановился и, свесившись с коня, подобрал шашку — искать в кустах саблю не было никакой возможности, секунды утекали стремительно. Рысью подал коня назад, туда, где еще слышались звуки схватки. Его появление из-за поворота на короткое время осталось незамеченным сражающимися.

Плехов, уже выцеливая карабином противника, который ему показался наиболее опасным, коротким взглядом оценил ситуацию. Один из казаков лежал неподвижно на краю дороги лицом вниз; еще один, перехватив висящую плетью руку другой, на заднице, упираясь ногами, отползал в кусты, а двое оставшихся на ногах изо всех сил пытались отбиваться от пятерки нападавших. И почему-то становилось ясным, что жить им осталось сущие пустяки. Нападавшие явно не торопились праздновать победу, медлили, упиваясь своим преимуществом. Тем неожиданнее прозвучал выстрел Плещеева.

— Один! — пробурчал корнет, кинул карабин в кобуру, откуда торчала рукоять трофейной шашки, выхватил пистолеты и послал коня вперед.

Черкесы что-то взвыли на своем, и парочка их резво подалась навстречу гусару.

— «Нахуй, нахуй!» — кричали пьяные пионэры…, - пробормотал Евгений и, подняв пистолет, выстрелил в правого.

«Огнестрел этот, конечно, далеко не «айс»! Но ведь и расстояние — доплюнуть можно!».

Второй потерял несколько секунд, замерев в раздумье, — пора уже бежать? А если бежать, то куда: в кусты, что были совсем рядом, или же продолжить теперь уже почти безнадежную атаку на этого гяура? Потеряв эти мгновения, абрек потерял и жизнь: выстрел Плехова был точен. После этого сновидец выхватил трофей, махнул им пару раз. То ли чтобы напугать врагов, не то, чтобы самому решиться… Тут Плехов уверен не был.

— А-а-а… Ебёна мать! Всех убью, один останусь! — взревел он и резко пришпорил коня.

Но как раз его вмешательство на данном этапе было уже и не нужно. Резко сравнявшись в количестве с нападавшими, казаки получили второе дыхание, и когда Плехов подскакал, замахиваясь, к месту стычки, убивать было уже некого. Кончились черкесы!

Сдержав коня, корнет выдохнул и, выпуская все свое напряжение и страх, задвинул матерно все, что он знал — и в реале, и в своих снах. Тирада вышла не совсем уж длинной, со знаменитыми «Загибами» не сравнить, но емкой и предельно экспрессивной. После этого Евгений снова вынул фляжку и присосался к ней, пока крепкий самогон не кончился.

«Эх! Хороша кашка, да мала чашка! Побольше нужно фляжку найти. Ну что это, в самом деле? Граммов триста всего или даже меньше!».

Только после этого он перевел взгляд на казаков и спросил:

— Это все? Или коногоны у них еще где-то есть?

Казак постарше повел плечами и, покачав головой, ответил:

— Ох и отчаянный ты, ваш-бродь… Как оказалось! Не, не должно быть более никого. Все они здесь.

«Тогда считать мы стали раны, товарищей считать!» Но первым делом нужно перезарядить оружие!».

Казак Панкрат был убит. Как пояснили его товарищи, убили его сразу, ссадив с коня пулями. Еще один, ранее назвавшийся Кузьмой, был изрядно ранен: ударом шашки ему распластали плечо. Но именно он, по словам казаков, и срубил одного из нападавших. Да и оставшиеся двое казаков были поранены. Пусть их раны и не были серьезными, но попятнали станичников изрядно.

— Да ты и сам, ваш-бродь… Вон как морду-то тебе поправили! — покачал головой старший, Ефим.

Стараясь ощупать щеку, Плехов взвыл — как головней в лицо ткнули!

— Не замай, ваш-бродь. Дай-кась гляну… Мнится мне, шить тут надоть! — присмотрелся к физиономии корнета Ефим.

— Погоди со мной! Кузьму надо смотреть первым, а то кровью изойдет. Водка у вас есть? — покачал головой Плехов.

Державшийся ранее, похоже, на чистом адреналине, сам он явно слабел и смурнел. У казаков нашлись скрученные в рулончики полоски тонкой чистой ткани, используемые в качестве бинтов. Ефим сунул в зубы товарищу подобранную в кустах короткую палку:

— Терпи, казаче!

— Погодь, Ефим! — остановил старшего Плехов, — Сначала перемотай ремнем ему плечо выше раны, кровь тогда сочиться перестанет. Да не стесняйся, пережми хорошенько. Водкой ему сначала вокруг раны оботри, да руки себе тоже.

Потом он подсказал Ефиму скрутить тонкий жгутик из куска ткани, вымочить его в водке и вставить в край зашиваемой раны.

«Так вроде бы дренаж ставится?».

— А это зачем? — слабым голосом спросил раненый.

— Если рана загнивать начнет, нужно чтобы гной наружу по тряпке выходил. А то он внутри скопится и все — антонов огонь! — пробормотал Евгений.

— Ишь ты! А ты, ваш-бродь, откуда тако знаешь? — покосился на него Ефим.

— Лекарь как-то сказывал, — сморщившись, Плехов смотрел на всю процедуру.

Казак шипел, матерился, скреб ногами по земле и судорожно сжимал-разжимал здоровую руку, переминая в пыль кусочки глины.

— Ништо… Бог даст, заживет! — бормотал Ефим, споро перехватывая суровой нитью края раны, — Ну что, ваш-бродь, пора за тебя приниматься?

Плехов скорчил физиономию и так уже перекошенную болью:

— Как ты шьешь, так ты мне всю морду в узел свяжешь! От меня же бабы с девками шарахаться будут.

Казаки засмеялись, и даже отдувающийся рядом «прооперированный» слабо заперхал, захрюкал, развеселившись.

— Так что делать-то? Кровь-то продолжает идти! — задумался Ефим.

— Ты вот что… Ты мне плечо посмотри, что там у меня? — пошевелил рукой Евгений, — Если тоже шить… То вот тебе и еще тренировка… А что кровь с морды сочится, то с головой всегда так.

Плехову еще дали хлебнуть противного, мерзкого на вкус, но весьма крепкого самогона.

— Тут тоже шить? — спросил Ефим, когда шипевшего змеей и матерившегося Плехова аккуратно освободили от всей форменной одежды.

Евгений покосился на плечо.

«Ишь ты! Вот же сволота дохлая. А если бы не ментик, он бы мне руку совсем отхватил?».

Именно расшитая шнурами и толстая тканью куртка спасла сновидца от более тяжкой раны.

— Шей, чего уж теперь… Погодь! Дай-ка я еще вашей гадости хлебну…

Продолжая шипеть и материться, стараясь не смотреть, как Ефим зашивает ему плечо, Плехов сквозь зубы затянул:

— Черный во-о-оро-о-н! Штой ты вьешься над моею головой…

— Тебе жгут этот тоже пихать? — перебил его Ефим.

Плехов покосился на «операционное поле», стиснув зубы, кивнул. И сразу же заорал, заматерился:

— Што ж ты… тля такая, туда так пальцем тычешь? Это ж не кунка бабья, понимать же надо!

Ефим, подавив смех, прикрикнул на корнета:

— Ты сиди, не дергайся, ваш-бродь! А то я тебе по случайности руку к тулову прихвачу, так тебя не токма бабы, тебя и мужики оббегать будут!

Потом, шипя, Плехов дождался, когда ему водкой оботрут лицо, настроился на новое «удовольствие». Но то ли казак уже «набил» руку, то ли старался морду и впрямь зашивать аккуратнее, но боль была уже терпимая. Или Евгений уже притерпелся — бог весть!

Подмога прибыла в полном соответствии со всеми канонами Голливуда — когда все основные мероприятия были завершены! Плехов лежал рядом с Кузьмой на постеленной на землю попоне и, будучи изрядно пьяным, пытался напевать все того же «Ворона». Мешала распухшая щека.

— Смотри-ка! — услышал он, — А этот-то — живой!

«Кто живой? Панкрат? Или кто-то из нападавших?».

— А ну-ка, братцы, помогите мне подняться! — попросил он приехавших казачков.

— Лежать бы вам, ваш-бродь…

— Когда похоронят, тогда и належусь вволю! — махнул он рукой.

Его подняли, поставили на ослабевшие ноги и подвели к кустам, где лежал на бурке один из черкесов.

— Ишь ты! Живой, сволочь! — удивился Плехов, — Ведь именно он меня так и порубил, зараза такая! А я-то думал, что застрелил его!

Урядник, командовавший разъездом, задумчиво покачал головой:

— А ведь выходит, что этот и был старшим в этой шайке. И ведь не прирежешь его здесь, везти придется в Пятигорск. Ну да ништо! Если не помрет, его свои выкупят. Не простой, видно, абрег: это и по черкеске видно, да и шашка… У вас же, ваш-бродь, его шашка?

Плехов кивнул, не отрывая взгляда от «крестника».

«А что? «Крестник» и есть! Он меня «покрестил», а я — его!».

— Шашка-то у него — знатная! Горда настоящая, не абы бы што! Больших денег стоит.

Джигит был в сознании, вращал белками глаз по сторонам, шипел что-то сквозь зубы, а увидев Плехова, оживился.

— Урус… Хусар, да? Конес тебе, урус-хусар… Гёзыс! — усмехнулся и что-то продолжил рычать по-своему.

— Чего это он? — повернулся Евгений к уряднику.

— Бает, что, дескать, конец тебе, ваш-бродь. Кровники у тебя теперь. Еще и окрестил…

— Что значит — окрестил? — удивился Плехов.

— Кличку, стал быть, дал. Гёзыс, по-ихнему, разноглазый. Приметный ты больно, ваш-бродь.

Евгений усмехнулся:

— И что теперь?

Урядник пожал плечами:

— А что теперь? Да ничего! У нас, почитай, тут у каждого свои кровники есть, и ничё… Живем как-то.

Плехов снова повернулся к черкесу:

— Кровники, месть… Иншалла! А ты — точно сдохнешь!

Залитая кровью на груди черкеска, розоватая пена на губах раненого говорили о том, что при настоящем уровне медицины здесь и сейчас, черкесу нужно готовиться к встрече с Аллахом.

— Уши бы тебе обрезать, сволочь! Да ладно… так сдохнешь! — и не слушая того, что вослед ему зарычал черкес, Плехов отошел к своему месту.

— А зачем уши обрезать, ваш-бродь? — спросил у него какой-то казак помоложе.

Плехов почесал здоровой рукой нос, хмыкнул:

— Где-то слышал, что якобы их Аллах умершего в мусульманский рай тянет именно за уши. А нет ушей — за что его тянуть? Вот и нету у абрека рая!

Потом они ждали телеги из станицы под Пятигорском. Казаки решили, что Кузьма верхом путь не осилит: много крови потерял, ослабел казак сильно. И сам Плехов сильно сомневался, что сможет проехать верхом эти семь или восемь верст. А вязать волокуши, или ладить носилки, чтобы привязать их меж лошадей, казаки по какой-то причине не захотели.

— А этих… абреков мертвых зачем на телеги грузят? — спросил Евгений у подошедшего Ефима.

Казак посмотрел на корнета как на дите несмышлёное:

— Они своих убитых у нас тоже выкупают. До ста рубликов цена доходит, ежели абрек известный был. Обычных-то… рублей за десять если. Вы не думайте, ваш-бродь… У наших все честно. В станицу приедем, посчитают все — и убитых вами, и коней ихних, и сбрую, и оружие. Неплохо должно выйти. Я вам привезу.