Нино и её призраки

Глава 21

Я очутилась в просторной квартире Беридзе на Большой Пушкарской — той самой, которую они продали лет десять назад. Уже в двухтысячном она была воплощением кавказской мечты о столичном богатстве: императорская мебель, золотые двухъярусные люстры, расписные потолки, везде статуи и гладкие турецкие ковры. Осмотрев комнату, я пришла к выводу, что сейчас дизайн выглядит более чем нелепо. А ведь шестнадцать лет назад я считала эту квартиру роскошной, ругала отца, что он не может сделать ничего похожего из нашей.

Особенно мне нравилось огромное зеркало в центре холла: если, кроме нас с Ией, никого не было дома, то мы не отходили от него часами, кривлялись и позировали, мерили наряды и танцевали, снимая это все на видеокамеру.

Естественно, и в моей памяти оно находилось на прежнем месте. Подавив внутренний смешок, я скинула с себя всю одежду, подбежала к зеркалу и с интересом, которого не наблюдала за собой уже многие годы, стала изучать свое тело две тысячи восьмого года. Ощущения были удивительные: ноги, руки, живот — все это как будто бы мое, смутно знакомое, но вместе с тем мне уже давно не принадлежавшее, а значит, чужое. Мальчишеские плечи, уже немаленькая грудь — ее совсем не тянет вниз, небольшие соски оттопырились кверху, — впалый вытянутый живот с торчащим пирсингом, крепкие ягодицы, — я смотрела то на отражение, то вниз, крутилась и ощупывала себя, — небритый лобок, длинные ноги, хрупкие девичьи коленки.

Я выпрямилась и уставилась на свое отражение. Красивая? Да, бесспорно. Но тридцатитрехлетняя я нравилась себе больше, хотя проигрывала себе же по всем фронтам.

Лицо — это нечто, я выгляжу младенцем: щеки лопаются от коллагена, глаза круглые, как у ребенка, веки натянуты вверх упругой кожей, ресницы длиннее моих сегодняшних раза в полтора, да еще и растут темной сплошной линией. Бровей почти нет. Точнее, они были, только я выщипала их тонкой дугой, и все же кое-где пеньками пробиваются новые волоски. Вид странноватый, но мне идет. Как можно иметь такой маленький яркий ротик? Как можно иметь всего семнадцать лет от роду? И самое главное — маленький нос! Он все же был маленьким! Мне-то он всю жизнь казался гигантской уродливой горой, выдающейся на целый метр, но сейчас я видела аккуратный носик с горбинкой. Это значит что: всю свою юность я терзала себя придирками. Ну и вопрос некоторого контраста обнаружил истину: нос растет всю жизнь, потому что в моей реальности он сильно раздался и в длину, и в ширь, даже ноздри по моим наблюдениям стали объемнее. Вот что в действительности портило лицо, так это красные припухлости различных форм — в основном прыщи набухали в области носа и лба, кроме них кое-где виднелись жирные желтоватые точки.

Волосы примерно такой же длины, как у меня сейчас, может быть, чуть-чуть ниже лопаток, но насколько они гуще… они аж завивались от своей неимоверной тяжести. «Умереть — не встать. Вот это локоны, никаким Дайсоном такое не накрутишь». И еще бедра… Я даже не помнила, что была настолько угловатой. Они совсем узкие и какие-то квадратные, аж кости выпирают. С возрастом фигура сильно округлилась, и, очевидно, произошло это совершенно незаметно для меня, потому что раньше-то я этих объемов не замечала.

В зеркале отражалась статуэточка, размера тридцать восьмого — сорокового. Сколько мне тут лет? Примерно семнадцать с половиной… В тридцать три, после рождения двоих детей, уже не получаешь особого удовольствия, рассматривая себя обнаженной, подходишь к зеркалу с опасливой гримасой, нет-нет да и заметишь страшные вещи: рытвины на заднице, рыхлую кожу, дряблость живота и еще много других, перечислить которые мне запрещает отчаяние — не сомневайся, при повороте беспощадный свет обнажит их все.

Другое дело — семнадцать лет: перед собой я видела девушку на пике молодости, с фигурой, которая уже никогда не будет лучше, все еще невинную, но уже созревшую для мужской любви. Я была этой девушкой и испытывала смешанные чувства. Восхищение, зависть, но более всего — горечь от потерянной свежести.

Я уткнулась лицом в зеркало и ощутила спокойную стеклянную прохладу. Обалдеть, как все реалистично в этом гипнотическом сне. Где же все это происходит на самом деле? Где я нахожусь? В моей голове или в этой комнате, здесь и сейчас? В параллельной реальности? И вообще, что я здесь делаю? Ночью в этой квартире.

Вдруг нахлынули эмоции — сердце заколотилось как сумасшедшее, и я охнула от неожиданности, подумала, что настиг меня наконец сердечный приступ. Я все вспомнила: пошла ночью попить воды и замерла у его дверей. В шестикомнатной квартире Беридзе у Гелы была собственная спальня. Его жена Лейла никогда с ним не ложилась, у нее была своя комната, дальше по коридору.

— Почему родители спят отдельно? — однажды спросила я у Ии.

Она пожала плечами:

— Уже года три так… С тех пор как мама первый раз поймала отца на измене.

Так я узнала, что у Гелы есть подружки. Как ни странно, я ощутила прилив обожания. Лейла совсем не нравилась мне, а я ей. Между нами всегда была стена, которая внешне никак не проявлялась. Тогда я еще думала, что, быть может, из нас двоих ее чувствовала только я.

Изо всех сил я старалась объективно оценить жену моего любимого. Лейла была полная, с большой грудью, вечно разрумянившаяся от жара плиты, но красивая и пышущая здоровьем. Она постоянно была дома, держала его в крепких хозяйских руках. Утро у нее начиналось с производства заготовок в фабричных масштабах: они с бабушкой Кетеван лепили пельмени, манты, хинкали, варили ягоды, резали капусту, потом все это складировали в трех больших морозильных камерах. Лейла все пыталась приобщить к женскому делу Ийку, да только бесполезно — разве было нам до этого дело?

Однажды Лейла замешала крутое тесто и сунула нам в руки по скалке, показывала, рассыпая муку, как тонко-тонко раскатать идеальный круг. Ия кинула деревяшку сразу, демонстративно села на кухонный диванчик и стала глядеть в окно, а я решила постараться, раз уж моя подруга так быстро сдалась. Я пыхтела и терла рукавом лоб, быстро ставший мучным, давила этот мякиш скалкой, но он все никак не хотел послушно распластаться по столу, как у бабушки Кетеван. Тогда я переворачивала его и начинала усердно повторять свои действия. Лейла смотрела, смотрела, потом взяла задеревеневший кусок и, выразительно подняв брови, взглянула на мать.

— Лейлочка, шени чири мэ[2], не расстраивайся, — сказала Кетеван.

— Мне ни холодно ни жарко. Главное, чтобы у меня были силы всем им готовить до конца дней.

Дальше она за секунду раскатала шесть аккуратных, тонких, как пергамент, лепешечек и положила в центр каждой шарик фарша с листьями кинзы. «Вот так заворачиваешь хинкали, Нино, смотри внимательно на складочки. В идеальной хинкали двадцать одна складочка, это истинное мастерство». Несмотря на старания, у меня получилось ровно три жирные складки. Больше на кухню нас не звали.

Стук моего сердца приблизительно такой же оглушительный, как выстрел пушки в полдень в Петропавловской крепости. Казалось странным, что его не слышат все без исключения обитатели квартиры, даже глуховатая бабушка Кетеван. Я воровато оглянулась, вдруг кто-то выйдет. «Эй, Нино, успокойся, — сказала я себе. — Это все не по-настоящему, тебе уже не семнадцать лет. Тебе почти тридцать четыре».

Итак, что я тут делала… Я слушала глубокое дыхание Гелы. От этого меня бросило в жар и заколотило так, что я прислонилась к стене. Полезли сумбурные мысли: а вдруг я все не так поняла, ведь что у меня есть по большому счету, одна лишь фраза: «Ты самая красивая молодая женщина, которую я встречал, Нино». А все, больше никаких знаков для меня от него не было. Я сама вырастила в себе эту любовь?

От понимания того, что Гела к неконтролируемому росту большого чувства не имеет никакого отношения, этой девочке легче не становилось.

В то время мы с Ией часто оставались друг у друга на ночевку, болтали до утра и играли в карты. У нее была небольшая комната с односпальной кроватью, но когда я оставалась на ночь, Лейла устраивала нас в просторной гостиной. Бывало так, что на выходных Ия ночевала у нас, но квартиру Беридзе мы любили больше, ведь она была на Петроградке, совсем рядом с кинотеатром «Мираж».

За случаем в библиотеке ничего не последовало. Я окрестила это именно «случаем», хотя ничего там, к моему большому сожалению, не случилось. Когда мы с Гелой ненароком встречались на кухне за завтраком, он вел себя как всегда: короткий кивок, добросердечное объятие, ничего не выдавало в нем нетерпеливого ожидания моего прихода. Я пыталась уловить скользкий блеск в его глазах, он бы подсказал мне, что между нами что-то есть, что тот разговор действительно случился, а не я вообразила его себе из-за неуемной детской любви. Все было тщетно — он совершенно не выглядел как человек, сходящий с ума, который не знает, куда себя деть от запертой страсти, затаенного, пылающего внутри огня.

Приотворенная дверь позволяла увидеть уголок комнаты с краешком кровати, частью зеркального шкафа и куском ковра. Я стояла около нее и обмирала, почти бредила в полубессознательном состоянии. Что же мне делать? Просто зайти в спальню? Может, я для него никто, просто дочь партнера? Что будет? Вдруг Гела проснется, рассмеется и выгонит меня из своей спальни или скажет: «Ниноша, дурочка ты наша, ты что такое напридумывала? Иди скорее в свою комнату». А если там с ним Лейла, они занимаются сексом, а я такая встану в проеме, как имбецилка неподвижная… Она разозлится и выкинет меня ночью из своего дома, и, кстати, будет права.

Такие рассуждения хорошенько меня остудили, я испугалась позора, развернулась, побрела в сторону нашей с Ийкой комнаты, как вдруг отважная решимость вернулась. Я остановилась и нахмурила брови. И что? Опять потом страдать? Не могу больше все это терпеть, гадать, как он ко мне относится, просыпаться ночью, не зная, куда себя девать. От всего этого подступала тошнота. Зачем он вообще сказал, что я самая красивая женщина! Он заставил меня думать обо всем этом слишком много. И зачем? Он же взрослый мужчина, неужели не понимал, что со мной будет? Теперь я хотела определенности. Все, иду! И будь что будет.

В этих тягучих, как джем, размышлениях я совсем забыла, что вообще-то мне нечего бояться, все это уже давно произошло, но прошлое уже схватило меня и не собиралось отпускать.

Я легонько толкнула неприкрытую дверь одними пальцами, и она бесшумно отворилась. На меня пахнуло душным сонным воздухом, я скорее почувствовала, чем увидела, что Гела в комнате один: отец моей подруги спал в лунной безмятежности, раскинувшись на большой кровати.

Стоя неподвижно, я тихонечко разглядывая его, стараясь не дышать. Если сейчас кто-то проснется и застукает меня за этим занятием... Какой кошмар, просто позорище. Надо войти в комнату. Может, сесть к нему на кровать? Но тогда матрас провалится, и Гела уж точно проснется, и не будет варианта выкрутиться. Что мне сказать в таком случае? «Я шла в туалет, а тут вот пришла сюда, извините». Вот если что, все это промямлю. Бред какой-то.

Усилием воли я заглушила мысленный поток — надо отгородиться от собственных эмоций. Эту сцену я хотела пережить вновь, но не так, как свадьбу, окунувшись в прошлое с головой, а со стороны; да, я хотела пойти на этот фильм в кино, прихватив с собой умное тридцати трехлетнее сознание. Почему? Мне нужно было понять Гелу. Итак, уважаемые присяжные наблюдатели! Смотрите, сорока двухлетний мужчина в постели с семнадцатилетней девушкой! За стеной спит его драгоценнейшая супруга, а еще сын, а еще дочь, а еще мать. Что же он делает? Лишает девственности дочь своего друга и партнера. Зачем? Какова его истинная мотивация? Можно ли оправдать этот омерзительный поступок взрослого мужчины, предавшего свою семью и друга? Это зависит от того, чем он руководствовался: уступил ли он чувству или поддался похоти? В этом и нужно было разобраться, взглянуть на ситуацию, оторвавшись от сумасшедшей влюбленности, мешавшей увидеть ситуацию в истинном свете. Для этого мне просто необходим мой взрослый мозг.

Гела был плотного, но стройного телосложения. О, да… я рассматривала его с жадным любопытством: копна волос закрывала лицо, виден был только очерк небритых скул, большие руки обхватили одеяло, крепкие ноги выгодно подчеркивались светом, пробивающимся через жалюзи. Объективно хорош, признала я. И обстановка играет ему на руку, никакой художник по свету не справился бы лучше. Молодая я смотрела на Гелу через особую призму чувств, но он прошел испытание — нравился мне и сейчас, в тот момент, когда я больше не чувствовала к нему ничего.

Я разглядывала его пальцы, обручальное кольцо как будто светилось в этой полутемной темноте, гипнотизировало меня, как и тогда, много лет назад. Теперь мне самой было стыдно от того, что я собиралась сделать, ведь ни разу за всю жизнь я не пробовала вспомнить подробности своего первого секса, думала об этом как о факте свершившемся и не подлежащем никакому сомнению. «Должен ли первый раз случиться с женщиной во второй раз?» — подумала и про себя рассмеялась. Теперь к любопытству стал примешиваться жгучий стыд, пришлось его смахнуть мыслью, что единственным зрителем этого буду по-прежнему одна лишь я. Только мне откроется картина с неприкрытой объективностью. Гела помнит этот эпизод по-своему, и у него никогда не будет возможности, да и желания беспристрастно взглянуть на прошлое.

Пока Нино стояла как вкопанная: взрослая я спокойно размышляла, а юная нервничала, не решалась ни уйти, ни присесть, — он вдруг открыл глаза.

— Нино? — спросил он хриплым ото сна голосом.

Я молчала в оцепенении и чувствовала, как отвратительно зашевелился в маленьком рту неповоротливый язык, бессильный произнести хоть слово.

Гела резко сел на кровати, зажмурил и тут же широко раскрыл глаза.

— Ты пришла, Нино.

Он потянул меня за руку к себе, и я оказалась в его кровати. Вот так просто. Пути назад нет. Под одеялом я дышала текучей духотой, натекшей с его жаркого тела, было глухо и спокойно, словно он укрыл нас от всего мира, чтобы делать со мной наедине все, что захочет, любые запретные вещи. Даже если Лейла сейчас зайдет, то уже ничего не сделает. Я под его защитой, он не просто разделил со мной мою вину, а взял ее на себя целиком, и теперь я как будто тут и ни при чем. Как хорошо. Если бы меня поймали у его двери, то весь позор свалился бы на мою голову, а прошла всего пару метров — и вот только он отвечает за меня, и никто больше. От этой мысли сделалось спокойно. Гела обнял меня так, что моя голова оказалась прижата к его груди, от которой немного пахло табаком, и стал торопливо и бессвязно говорить, как бывает со спящим: «Ты моя девочка, ты все поняла, ты моя умница. Я уже не надеялся, что ты ко мне придешь».

Теплое густое счастье заволокло меня всю с ног до головы. Отец моей подруги нежно растирал мое напряженное тело. Он спрашивал: «Тебе хорошо?» — «Да», — услышала я свой тихий голос. «А так?» — он покрывал поцелуями мой дрожащий живот, задрал футболку так, что она свернулась на шее. Я почувствовала страх и нетерпение этой девочки, и страха в ней было больше.

Сама я все еще держала ситуацию под контролем, ничто не отвлекало меня от созерцания и анализа. Нетрудно было отделить ее мысли и эмоции от своих: ее как будто текли четкими яркими полосами разных цветов, а мои вспыхивали расплывчатыми пастельными кляксами.

Гела повторял: «Нино, Ниноша. Шен ме гикварвар?[3] Мипасухе[4], любишь?» − я слушала его с расползающимся по всему телу детским удовольствием и в ответ не могла выдавить из себя ни звука. «Что ты молчишь, — разозлилась я на нее. — Можно же ответить ему, хотя бы покивать для приличия, идиотка!»

«Скажи, что любишь меня», — он поцеловал меня в уголок губ, и в груди взорвалось счастье. О, как долго я этого хотела! Как я об этом мечтала! Неужели это происходит со мной? Страх и неуверенность потихоньку отступали, внутри я чувствовала растущую удовлетворенность от незыблемого ощущения правильности своего поступка. Гела был ласков, когда раскрывал мои ноги, нежен, когда готовил меня к первому проникновению, показывал мне, как я нравлюсь ему вся целиком. Кровать была старая — и вот она ожила, задышала, поскрипывая.

Ничего себе, оказывается вначале он относился ко мне намного бережнее… Это потом все, что у нас было — стало лишь удовлетворением его дикого глухого желания и нашей общей похоти: мы любили друг друга на срезе боли и сладости. Тут все было иначе: Гела сжал мои запястья и, навалившись всем телом, совершал осторожные толчки.

Только сейчас, имея возможность сравнить его с самим собой в разное время, я поняла, как сложно ему было сдержаться и не трахнуть меня со всей своей беспринципностью — быстро и жестко, спустив свои остатки мне на лицо. Этот Гела сумел потушить свое лихорадочное желание, спрятать его подальше — движения были терпеливы и осторожны, и насколько я его знала, он действительно наслаждался совершенно другим типом секса — чувственным и мягким. Мои вырывавшиеся стоны — или, возможно, всхлипы? — он заглушал ртом, суматошно целовал мне глаза, лоб, волосы, нетерпеливо смахивал пряди с моего лица и опять покрывал его беспорядочными поцелуями, бесконечно спрашивал: «Ниноша, тебе нравится»?

Гела, так подонок ты или нет? Как ни странно, я видела, что он действительно сильно увлечен этой девушкой: глаза смеялись и хитро щурились, но в то же время в них пряталась неуверенность, которую я больше никогда в нем не видела.

Я старалась сохранять беспристрастность, но не могла, сознание семнадцатилетней Нино переполняли эмоции. Она разрешила ему все, просто потому что не могла сказать ни слова или каким-то другим образом противиться его настойчивости. Неопытное тело не знало, куда себя деть: выгибало спину, неумело двигалось против такта, ловило голыми коленками Гелу за талию и приподнималось, подставляя губы.

Даже сейчас я не могла объективно оценить Гелу.

Скорее всего, и взрослая я увлеклась бы этим сорокалетним мужчиной. Тогда он казался мне уж больно зрелым: поведение, голос, статус — все кричало о том, что этот мужчина мне недоступен, но этот Гела был старше меня нынешней всего на каких-то семь лет. Возможно, с такой возрастной разницей мы смогли бы построить гармоничные отношения. Вдруг бы удалось? Нет, это невозможно, слишком уж выражены в нем порочные и хищные черты. Надо признать, что мой первый мужчина был полной противоположностью моего мужа.

Когда Гела потянул мою футболку через голову и я послушно подняла руки, без стеснения предложив ему свою грудь, он сразу воспользовался этим и втянул в рот сосок, потом другой. Я подумала, что мне плевать на поиск объективности, и отдалась звенящему желанию. По спине трепетом проходило волнение, я уже не понимала, что чувствую, озноб или жар — голая кожа покрылась мурашками, но внутри жгло бурлящим потоком. Ее стон стал моим стоном, ее удовольствие смешалось с моим — и больше не было разницы между этими женщинами, они обе жаждали любви и хотели принимать Гелу в себя. Мы словно сами стали сплошной бестелесной эмоцией, переливающейся всеми вспыхнувшими яркостью цветами. Нино готова была подарить ему всю себя — и молодость и зрелость, и сердце и голову.

У семнадцатилетней Нино закружилась голова, она устала и готова была заплакать. Я чувствовала ее нарастающее отвращение, тогда как мне происходящее нравилось все больше — Гела определенно знал, что делает. Его руки были везде и, хотя он понимал, что, скорее всего, девочка не сможет кончить в первый раз, лаской пробовал смягчить тяжелый момент. Сильнее всего меня возбуждало то, что я видела, как невыносимо сложно ему приходится: его нетерпение вырывалось сдавленным рычанием или внезапным сильным толчком, выбившимся из плавного ритма; несдержанность обнаруживалась в слишком крепком захвате девичьего запястья, который он, отвлекшись, забывал ослабить.

Девочка под ним этого не замечала, ей стало грустно, она думала о том, что делать дальше, гадала, что скажет мать, если узнает, — зато взрослая я честно могла оценить все, что с нами происходит — деперсонализация еще сильнее раскрыла всю искусность Гелы. То, что он делал с нами, было потрясающе — он чувствовал мои желания еще до того, как они проявлялись в сознании: целовал именно так, как я хотела, говорил именно то, что мне требовалось, стоило мне подумать о том, как здорово будет, если он развернет меня, так он сразу делал это. С другой стороны, может, мои желания сформировались именно такими благодаря тому, что, став моим первым мужчиной, он как бы запрограммировал меня на отзывчивость ко всему, что делает. Надо зафиксировать эту интересную деталь и в более подходящий момент продумать ее до мельчайших нюансов.

Расщепление собственного «я» не помешало мне испытать всю полноту сексуальных реакций, более того, ощущалось, что мои сегодняшние эмоции в разы сильнее прошлых. Еще один резкий толчок — я закусила губу, а Ниноша всхлипнула от расстройства, и тут мое сознание приобрело абсолютную ясность и автономность, я почувствовала, что это именно меня, а не ее, трахнули прямо здесь и сейчас. Обалдеть, Гела из прошлого заставил меня кончить, даже не прикасаясь. В одних лишь мыслях.

Я вышла от него через два часа, качаясь как пьяная, и побрела по темному холлу в сторону нашей с Ией комнаты.