Нино и её призраки

Глава 47

Николай Васильевич сегодня был, как мне показалось, не в духе. Я пришла раньше назначенного, только он уже был на месте — старики рано поднимаются. Поздоровался, не оборачиваясь. Не хотел пускать меня в коридор с дверями, а вместо этого задавал кучу ненужных вопросов:

— Нино, мы с вами занимаемся уже продолжительное время, как вы сами оцениваете, есть ли положительные результаты?

— Прекрасно оцениваю, давайте уже перейдем к гипнозу.

— Секундочку, — сказал он и завис над планшетом.

От этой «секундочки» меня уже потряхивало: это означало, что еще как минимум десять минут мы будем переливать пустое в порожнее: «как я сплю?», «пропали ли у меня галлюцинации?», «счастлива ли я?» и так далее. Я уже не признавалась, что все мысли мои сосредоточились в прошлом, зная, что ему это не понравится, поэтому сейчас сидела, изобразив на лице полную безмятежность.

— Нино, а с мужем как?

— С мужем? Прекрасно! Просто потрясающе, — затараторила я, пытаясь снискать его расположение.

На самом деле все было отвратительно. Возвращаясь с работы, мой муж видел, что есть дома нечего, дети предоставлены сами себе, а жены нет, или она валяется на кровати и смотрит в потолок. Последнее время я вела себя так, словно жила в этой квартире одна с маленькими надоедливыми соседями, которые вечно от меня чего-то требуют. Алексей Александрович приходил поздно, как обычно, но все чаще молчал. Стоило мне повысить голос, я тут же ловила устремленный на себя взгляд холодных глаз, и он выходил из дома, выключал телефон. Приходил через несколько часов, абсолютно трезвый.

— Где ты был? — набросилась я на него позавчера.

— Гулял.

Его больше не интересовало, где я и с кем провожу время, почему не ответила на звонок и не перезвонила. Казалось, он утратил интерес ко всему, что относилось ко мне. Положение становилось нестерпимым, поэтому я все чаще и чаще сбегала на сеансы.

Глаза Николай Васильевича блеснули неверием; уже не в первый раз я подумала, что старик обладает исключительной, хотя и малоприятной, способностью видеть меня насквозь. Я не знала, насколько верно мое умозаключение, поэтому быстро затыкалась и улыбалась как кукла: картинно и доброжелательно. От нее уже ныло лицо.

— Нино, я надеюсь, благодаря нашей терапии вы поняли, что эмоции часто оторваны от контекста, они возникают из-за вашего восприятия человека.

— Что?

— Пристрастие, суммации, мнестичность, иррадиация.

— Издеваетесь?

— Провоцирую вас на рефлексию.

— Рефлексия возможна в том случае, если я понимаю значение слов, не считаете? — Объясню на пальцах: то, как вы относитесь к человеку, влияет на эмоциональный фон, а не конкретная ситуация.

Я покивала, а потом заговорщически сообщила, что в отношениях с мужем у нас появился секс.

— Я очень рад, что сумел вам помочь, — обрадовался Николай Васильевич.

Да, я стала как наркоман. Я готова была все, что угодно, сказать ради еще одного путешествия в прошлое. Да я бы без проблем переспала с Николаем Васильевичем несколько раз, пусть он ставит меня как хочет, лишь бы у меня появилась возможность еще раз пережить непередаваемые эмоции. Это еще лучше, чем наркотический кайф. Это происходило со мной на самом деле.

— А дети? — не унимался врач.

— Давид такой умный, он перешел в третий класс и учится на одни пятерки! Матвей тоже не отстает, всегда сидит рядом с братом, когда тот делает домашнее задание. Такие чудесные дети, что моему мужу еще надо?

— А вам самой что еще надо? — неожиданно спросил Николай Васильевич.

Его глупые вопросы часто ставили меня в тупик, я решила действовать наверняка:

— Скажите, а когда вы будете обучать меня самогипнозу?

Николай Васильевич посмотрел на меня с подозрением:

— Скоро. А что?

— Ну что я вас постоянно мучаю, — закокетничала я. — Может, у меня бы уже получилось входить в транс самой…

— В академической практике эриксоновский терапевт просто обязан обучить клиента самогипнозу. Но вы должны понимать, речь идет о самых легких формах транса: уметь входить в приятное, комфортное состояние, вспомнить образы, которые вы видели на сеансах. Причем вы самостоятельно можете использовать для этого любую технику — каталепсию или левитацию, как вам угодно. Я сам регулярно практикую самогипноз. Четыре-пять минут транса — превосходное расслабляющее средство: снимает головную боль, стресс, плохое настроение. Замечательный отдых, не правда ли? Но мы с вами занимаемся глубоким погружением в бессознательное. Вы вряд ли сможете зайти в такое состояние самостоятельно, но даже если получится, не сможете выйти оттуда без моей помощи. Это слишком опасно. При эриксоновском гипнозе…

— А у нас какой?

— Эриксоновский, — терпеливо в десятый раз уточнил Николай Васильевич. — Нино, это не два разных гипноза, а скорее два разных подхода к гипнозу. Традиционный гипноз характеризуется более авторитарным подходом: там весь спектр прямых внушений, культивируется подчинение, а самое главное, гипнотизер думает, что имеет над пациентом власть, тогда как эриксоновский гипноз — это пермиссивный подход, косвенные внушения, культивируется высвобождение, и терапевт в роли помощника, который консультирует пациента, рассказывает, как обрести власть над самим собой.

— Очень интересно, — с неживой улыбкой сказала я.

— Вы когда-либо страдали невротическими расстройствами?

О да, Николай Васильевич, в точку. Эта тварь выпрыгнула на меня из ниоткуда, когда Матвею исполнилось два года. Я даже растерялась, раньше мне было известно слово депрессия, но оно было напрочь лишено индивидуальности. Она нападала на моих подруг и знакомых, девчонок в соцсетях, но меня обходила стороной. Сейчас же все мое существо заполняла беспросветность, она высосала смысл жизни, обесценила желания, с каждым днем становилось все темнее, будто ничто уже не могло остановить быстрый и неконтролируемый рост внутренней пустоты. Образовавшиеся дыры представляли опасность для окружающих тканей. Радость не успевала созревать и отмирала, не оставляя возможности хотя бы попробовать ее вкус. Я забыла ее сладкий манящий запах, ее легкое касание, ощущение, которое способно вывернуть и окрасить жутковатый мир. Я уже не помнила, как это: просыпаться и ощущать ее внутри, — как будто у моих клеток изменился генетический код, и теперь они ополчились против меня, отказывались работать организму на пользу. Мертвая радость становилась элементом питания новых злокачественных эмоций: тоски и скуки. Тут я нашла обезболивающее. Как только алкоголь попадал на сухую почву, она всасывала ее и на какое-то время оживала; это не значит, что я ощущала удовольствие, но я хотя бы чувствовала, что тьма немного разбавляется светом. Мир становился серым. В голову начинали просачиваться полупрозрачные образы желаний, еще недоразвитые, но при должном усилии их можно было укрепить.

Я представляла себя танцующей босиком на берегу Черного моря, рядом сплошь молодые люди — девушки и мужчины, вместе мы отрываемся и скачем, полностью освободившись от раздумий и обязательств, в кармане только двадцать лари, но это никого из нас не беспокоит. Такие картины не задерживались в моем сознании долго: не получая ни малейшего подкрепления в виде хотя бы иллюзорного воплощения, они растворялись в тысячах других похожих изображений.

Я приходила в себя, когда за окном брезжило утро, могла всю ночь просидеть на кухне за столом, пить, пилить ногти до мяса и пялиться на сумрачную зыбь Фонтанки. Сидела и смотрела в чужое небо из чужого окна. Питер это состояние всячески подпитывал, неудивительно, что у него такая мрачная репутация — город драк, скандалов, изнасилованных женщин и суицидников; часть меня уже хотела присоединиться к мрачному списку его жертв.

Об этом я коротко рассказала Николаю Васильевичу — не теми же словами, боже упаси, он бы подумал, что я кто-то вроде интеллигентного питерского бомжа. А со своим обычным женским кокетством: «Представляете? Я совсем не спала, не ела, все время пила шампанское, и только секс мог отвлечь меня от этих суицидальных мыслей». Он выслушал меня, не задавая лишних вопросов. Это мне по-прежнему нравилось в нем больше всех остальных его достоинств.

— Долго ли продолжалось это состояние?

На его письменном столе новые книги, которых я прежде не видела. Хорошо, что мой врач все время совершенствуется, наполняется теорией, чтобы потом практиковать ее на своих подопытных крысах — на мне.

— Год или около того. Я, привыкшая плакать только по заказу, теперь заливалась слезами просто так! Понимаете, Николай Васильевич, меня довели до ручки. Ну и в интернете сказали, что это похоже на депрессию.

— Как вы спаслись?

— Я встретила Ника. В какой-то момент муж, дети — все это ушло на второй план.

Николай Васильевич кивнул, как будто ожидал этого ответа.

— Не знаю, наверное, потому, что муж все время работал… А я такой человек, которому через некоторое время становится скучно. Мое положение было невыносимым, мальчики перестали быть малышами, жизнь стала пустая. Меня ничего не интересовало… Я даже не заботилась о том, как выгляжу. Да, в это сложно поверить… но я растолстела, бросила занятия спортом. Давно не стриженные волосы свисали длинной паклей. Да и для кого мне было стараться? Алексей Александрович любил меня, несмотря ни на что, в те часы, конечно, что он находился дома, а это и в прежние времена было событием редким. Но муж был вежлив и внимателен, словно ему все равно, сколько я вешу, накрашена или нет, причесана или нет. Брак со мной, должно быть, утомлял его, потому что я была все время злая, часто выпивала, но во мне и сыновьях он души не чаял. Я позволяла себе пить каждый день — сначала пару бокалов, потом все больше… Думала, что я лечу в пропасть. И вдруг появился он, новый пронзительный смысл моей жизни. Ник.

— Как вы познакомились?

— О, я уже говорила, что плохо вожу машину?

— Не припоминаю.

— Ну пожалуйста, Николай Васильевич, — взмолилась я. — Давайте вызовем это воспоминание.