Нино и её призраки

Глава 35

Через ущелье я попала в родной коридор. Это место, из которого я раз за разом начинала свое путешествие внутрь себя − хранилище воспоминаний, чертоги разума, мой процессор. Хотя Николай Васильевич и сказал, что сравнение мозга с компьютером — ерунда.

— Почему?

Оказалось, мозг не работает на бинарной логике, а функционирует более сложно, чем пошаговые вычисления. Мне это было не слишком понятно, но я стала живо представлять, как между сегментами мозга устанавливаются быстрые биохимические связи и происходит синхронизация всех элементов. Мол, это приводит человека к целостному восприятию какого-либо образа. К примеру, я вижу клубнику. Для кого-то это просто вкусный десерт, а для меня нет. Задействуются несколько областей мозга: я ощущаю вкус, чувствую запах, подтягиваются воспоминания, вот мне три года, и я впервые попробую ягодку на вкус. Меня сразу бросает в жар и обсыпает, я выгляжу как бордовая замшевая игольница; следующая картина — Гела кормит меня клубникой и вытирает мне губы, от этого я сразу возбуждаюсь, а щеки алеют. А потом еще неприятный момент: я как-то наступила на ягоду босой ногой, поскользнулась и упала, сильно ударившись. То есть клубника — это целый комплекс переживаний.

Компьютеру подобное не под силу. И потом, разве процессоры мечтают столько же, сколько я? Причем об одном и том же? О мужчинах, отдыхе и сексе? Компьютер бы посчитал такое времяпрепровождение энергозатратным и малоэффективным занятием, а я, хотя и признаю его правоту, могу зависать в фантазиях целый день, а если еще и выпивая, то чувствовать себя вполне счастливой.

«Человек непредсказуем, — сказал Николай Васильевич. — Мы можем использовать разные группы алгоритмов в одних и тех же ситуациях без видимых на то причин». А ведь это точно про меня.

Я побродила по коридору и наугад открыла дверь — опять квартира Беридзе.

С кухни доносились приглушенные голоса: Гела и Ия. Разговор у них почти никогда не получался: Ия, сама того не желая, всегда высказывала неуважение к отцу, это проявлялось в нетерпении, мимике, резкости тона, в прямоте ответов, Гелу она сердила. Все на Петроградке знали, чья она дочь, ассоциировали ее с ним, а она часто вела себя неподобающе: целовалась с парнями прямо на улице, курила в открытую и не стеснялась в выражениях. Из-за того, что они с отцом были близки, Ия всегда путалась в иерархии, ей казалось, что они с Гелой друзья, которые обмениваются мнениями, хотя зачастую он хотел от нее только повиновения.

— Ия-джан, я не понял, зачем ты это делаешь? — Его акцент цепляет слух характерным для жителей гор растягиванием гласных и смягчением твердых звуков. Он говорил по-русски достаточно хорошо, но его речь отличалась излишней замедленностью.

— Папа! Что я сделала? Подумаешь, курево! Почему ты вечно ко мне придираешься? Ведь когда что-то делает Леван, ему за это ничего!

Младшему брату Ии в то время было почти двенадцать.

— Слушай, сакварело[22], при чем здесь Леван, а? О тебе речь.

Аааа, это как раз тот эпизод, с которого начались мои отношения с Гелой. Я вошла на кухню и села с самым прилежным видом, на который была способна.

— Почему обо мне? — кричала Ия. — Он тоже курит!

Он молчал. Я и забыла, какие долгие у Гелы паузы в речи: в них можно утонуть, пока ждешь ответа. Когда я была молоденькая, часто пользовалась этим поводом, чтобы получше рассмотреть его лицо: как будто я не пялюсь, как влюбленная дурочка, а просто коммуницирую. Мне показалось, что в этом эпизоде ему около сорока лет.

— Значит, все-таки куришь? Даааа.

Гела сидел в задумчивости, потом опустил руку в нагрудный карман, вытащил яркую пачку Salem и бросил ее на стол.

— Кури.

Со смесью страха и брезгливости моя лучшая подруга покосилась на пачку:

— Не буду я, папа, при тебе курить.

— Кури, сказал.

Она взорвалась:

— Что за бред, вот я не понимаю. Ниноша тоже курит, давай мы с ней тут вместе подымим, чего нет-то!

Я чуть не задохнулась от такой наглости. Вот Ийка дает, сдала меня с потрохами! Тут же пришел страх: после этих слов я боялась взглянуть на Гелу, а стыд заставил меня опустить голову и разглядывать собственные колени.

Гела, впрочем, на этот Ийкин выпад никак не реагировал. Так мы и сидели в абсолютном молчании, пока я не вспомнила, что мне уже далеко не шестнадцать, и не подняла глаза. Мне потребовалось на это больше времени, чем раньше. Я начала замечать, что с каждом разом выбираться из эмоционального потока и деперсонализироваться становится все труднее и труднее. Гела буравил Ию взглядом, и она сдалась, подтянула к себе пачку и достала толстую сигарету. Как же она будет курить эту дрянь? Чаще всего мы с ней курили тонкие и легкие сигареты, Sobranie или Parliament. Гела чиркнул спичкой и дал дочери прикурить: по кухне поплыл запах табака, и я втянула его в себя. Бог мой, такого я не ощущала уже давно, добротный, крепкий, с тошнотворным мятным привкусом.

Ия давилась, но курила, а Гела по-прежнему не сводил с нее глаз.

— Красиво куришь, — похвалил он.

Как по мне сейчас, курила она действительно не без изящества, хотя опыта ей и не доставало, толстый бычок в ее длинных пальцах будто превратился в мундштук, и это уже не Ия, а актриса старого Голливуда сидела, окутанная дымом городских сигарет.

Она закончила и затушила бычок в стеклянной вазочке, служившей ему пепельницей. Посмотрела на Гелу сердитым взглядом, означавшим, что ей надоело заниматься всякими глупостями, мериться с отцом характером, когда на улице нас ждала тысяча более интересных дел.

— Кури еще, — хрипло сказал Гела.

— Еще?

Он кивнул. Ия взяла вторую сигарету, выкурила и ее.

— Еще.

— Мне нехорошо.

Я ее прекрасно понимала. И так непонятно, как она умудрилась выкурить целых две, меня бы уже сильно тошнило.

— Кури, сказал.

На середине третьей сигареты Ийка покачнулась и стала кашлять. Она побледнела, а глаза, напротив, покраснели. Гела дождался, пока хрипы стихнут, и велел продолжать.

— Вкусно тебе?

— Очень вкусно, — через силу съехидничала она. — Может, хватит уже издеваться?

— Я издеваюсь? Ты же теперь куришь, вот я и дал тебе курево.

— Мадлоба, мама, — сказала она по-грузински.

После четвертой сигареты Ийка разразилась такой нецензурной бранью, что у меня дыхание сперло.

Она бросила окурок на пол.

— Все? — спокойно спросил Гела.

— Ты не имеешь права так со мной поступать!

— Иди отсюда и одна посиди, пока не научишься разговаривать, как моя дочь.

— Никуда я не пойду, у меня гости вообще-то! — огрызнулась Ийка.

— Ты делаешь только хуже. Теперь Нино придется целый день ждать тебя в библиотеке, пока ты будешь отбывать свое наказание.

И только-то? Неужели это тот Гела, которого мы боялись? В моих воспоминаниях все было иначе, он проявлял жесткую и бескомпромиссную натуру, которая притягивала и отталкивала меня одновременно. Обалдеть, оказывается, со своими детьми я сейчас разговариваю намного хуже.

— И чтоб я не видел тебя больше с этим Тимуром, — неожиданно сказал он.

— Он самый лучший, папа!

Я взглянула на лицо Гелы. Оно сделалось грустным, он смотрел на нее с такой добротой, которую никто в нем и не предполагал:

— Самая лучшая — ты.

— Это нечестно, — пробормотала она.

Он повернулся ко мне:

— Нино, можешь подождать свою подругу в библиотеке? Быть может, это займет несколько часов.

Нет, Гела! Меня-то за что? Я вспомнила, как

мне стало грустно от этих слов, вспомнила, что, несмотря на это, не позволила ни слова упрека, ни единого недовольного взгляда в его сторону, и услышала собственный тихий голос со стороны:

— Только заберу из комнаты вещи.

Мы вышли в коридор вместе, разъяренная Ия влетела в свою комнату и со всей силы хлопнула дверью.

— Нет, ты слышала?! Да как только он смеет. Можно подумать, сам он не дымит как паровоз. Еще и Тима вплел, я хренею! А каким тоном! Мне семнадцать лет, какое на хрен наказание. Мезизгеби[23], уйду из дома!

Я хотела сказать ей: «Гела просто потрясающий и мне жаль, что ты этого не видишь, что ты его не воспринимаешь как отдельного человека, не как своего отца. Неужели ты не видишь, что он сам не рад, что вынужден был наказать тебя, что его отделяет от нас так много лет, и он должен пользоваться своим авторитетом, чтобы воспитать из нас нормальных людей». Но вместо этого я сказала:

— Он совсем охренел.

— Сейчас придет со своим чаем. Но ты лучше иди в кабинет, Нино, а то он может рассердиться еще сильнее.

В библиотеке был спертый воздух, я подошла и распахнула окно, но от этого свежее не стало. А… значит, шестнадцатилетняя я окно открыть не осмелилась, так и сидела в душной комнате. Мне казалось, что библиотека поистине роскошная. На деле так и было: по всей комнате от пола до потолка поднимались стеллажи с книгами, кое-где за стеклом был выставлен напоказ антиквариат. Я подошла к стеллажам и взяла в руки Ака Морчиладзе «Перелет на остров Мадатова и назад». Читать такие тексты мне всегда было сложновато, хотя я обожала все, что связано с Грузией, это наполняло меня любовью к Родине. Сколько ни силилась, я не могла вспомнить практически ничего из детства, только какие-то фрагменты, хотя живо представляла грузинские дворы, маленькие домики, виноградники и стада овец на дорогах. Чтение в принципе было для меня сложным занятием, я редко могла сконцентрироваться — от ровных строчек меня сразу клонило в сон или же я начинала предаваться фантазиям. Надо, кстати, почитать «Перелет» в моем реальном времени.

Гела вошел неслышно, и от звука его голоса у меня подкосились ноги.

— А ты знаешь, Нино, что это я только с виду такой. А вообще-то окончил исторический факультет.

Я была так удивлена, что он вообще со мной заговорил, что от страха онемела. Какой такой? Наверное, Гела всегда был здесь чужим. Даже больше, чем мы с Ией. Его деньги, бесспорно, облегчали жизнь, но всем своим существом он хотел вернуться обратно. В шестнадцать лет это чувство мне было еще не знакомо, но теперь — как я понимаю тебя, Гела. Он продолжал мерить библиотеку шагами, взял книгу и прощупал пальцами обложку.

— Мы с твоим папой Тамази из одного места, оттуда, где обнялись Мтквари и Ксани. — О да, ты умел быть поэтичным, Гела. — Сады цвели, нивы колыхались… Потом я уехал в Тбилиси, и он через пару лет за мной, поступил в театральный, а это в том же здании, что и я, то есть, видишь, всю жизнь рука об руку, хоть и не дружили в юности. — Я взглянула на него, и он пояснил: — Из-за того, что я старше на пару лет. В наших семьях все было налажено, то была Грузия… а потом пришел Звиад Гамсахурдия, отец грузинской государственности, тьфу… Я помолчала и робко спросила: — Вы хотите вернуться домой?

— Неее, это невозможно.

— Почему?

— Не знаю, может, Ия рассказывала тебе историю семьи Беридзе. Дело в моем старшем брате, его звали Дато. В девяностые Грузию ел Советский Союз, вокруг разруха, нищета, коррупция. Я всю жизнь видел это, все видели, только никто ничего не мог поделать. А мой брат думал, что может, поэтому стал «мальчиком Джабы» — знаешь, кто это?

Я помотала головой. Он воодушевился и пустился в воспоминания. Я и не возражала, мне нравилось, как он сводит брови на переносице и смотрит то на меня, то вверх, как он говорит, его потрясающий акцент, голос звучал низко, гортанно, заменял мягкие звуки на твердые. Почему так? Да потому, что в грузинском языке всего пять гласных против русских десяти. Я помню, что изо всех сил силилась вникнуть в содержание разговора, но мало что понимала. Взрослая я решила ловить каждое слово.

— Был такой вор в законе Джаба Иоселиани, «генерал криминального мира» по прозвищу Доктор Джаба. Он был не совсем обычный уголовник, а истинный креативщик: после тюрьмы защитил диссертацию, даже умудрился преподавать на кафедре театроведения. В девяносто втором году Доктор Джаба пришел к власти вместе с двумя Тенгизами — Сигуа и Китовани. О, Нино, Ниноша… Это были жуткие кровавые времена: переворот, революции, война, перестройка. На фоне всего этого возникла якобы патриотическая организация «Мхедриони» — банда, созданная для защиты Грузии, ее земель и народа.

Гела поднес коробок к уху и встряхнул его, определяя на слух, как там внутри обстоят дела.

— Но фактически это были обычные курди. Бандиты, воры, которые делают вид, что они патриоты. Они занимались разбоем, контрабандой алкоголя и наркотиков, похищали людей ради выкупа и убивали мирных. Такие жестокости творили от Сухума до Цхинвала, — Гела выразительно затянулся и покачал головой. Его мелодичная манера говорить не сочеталась с этой сложной темой. — Как оправдать то, что они делали, скажи? Сколотили кровавый табор из уголовников всех мастей, и вот это уже большая криминальная группировка, захватившая страну. Фактически это была военная хунта, люди боялись выходить из дома. А мхедрионцы сколотили состояния. Они больше не были бедняками. Мдидари![24] Все они стали очень богатыми. Сам Джаба мог передвигаться на «Волге», но для личного пользования у него был «Роллс-Ройс»: Доктор Джаба серебряной тенью передвигался по Тбилиси. Так что не странно, что мальчики сделали Иоселиани своим кумиром. Они молились на Джабу. И мой старший брат был одним из них. Датошка бегал по городу в гимнастерке и с боевым пистолетом, темные очки не снимал даже в помещении. Он знал Джабу лично, или хвастался что знал. В конце концов, Джаба стал опорой власти Шеварнадзе — такого ты знаешь?

Эдуарда Шеварнадзе я знала, и даже помнила, как он выглядит: в ту пору его часто показывали по телевизору, ослепительно-седого и слегка одутловатого, моей бабушке он очень нравился.

— А как же! Второй президент Грузии, — с готовностью подтвердила я.

— Хорошо, — кивнул Гела. — Так вот, спустя несколько лет после того, как Джаба помог Шеварнадзе прийти к власти, тот стал играть против него. Начались зачистки, покушения, были застрелены Заза Вепхвадзе и Гия Сванадзе, это близкие соратники Иоселиани. Двадцать восьмого декабря в тбилисском дворце шахмат — в штабе «Мхедриони» убили моего брата Дато. Я нашел того, кто убил, он тоже был мхедрионцем. По слухам, они не поделили женщину, но скорее всего дело было в деньгах. И я убил убийцу брата. Что оставалось? Задерживаться в Тбилиси стало опасно, кровавая месть в наших краях — чвеулебриви сакме[25], дело обыкновенное. Над Мцхетой всплакнули облака, я забрал Лейлу и решил уехать в Ленинград. А твой отец в то время вошел в «блатной кураж», нагулял целый ряд судимостей, вот я ему и предложил ехать вместе.

Значит, Гела и Тамази не особо дружили в юности, просто один отомстил за брата, а второй не знал, что делать после тюрьмы, они вынужденно объединились и двинулись в Россию. Это было неудивительно, такова была история практически любого мигранта времен военных переворотов.

Очень было душно в комнате.

— Как вы убили убийцу дяди Дато?

— Расстрелял в упор, — жестко ответил он.

Я поежилась. Представить девятнадцатилетнего Гелу, беспощадно стреляющего человеку прямо в лицо, было непросто. По его сухому ответу было понятно, что вряд ли он жалеет о своем поступке. Видимо, если он вернется в Грузию, его тоже убьют. Но неужели грузинская мафия не может найти Беридзе здесь?

— Я к этому и веду, Ниноша, — сказал он, завидев испуг в моих глазах. — Мы с вами живем в Санкт-Петербурге, я понимаю, Тамази понимает тоже, я в этом уверен. Нам с ним глупо вести себя так, будто за порогом Тбилиси тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Поверь, мы изо всех сил пытаемся не давить, но вы должны быть аккуратны. Действительно аккуратны. На улице все еще может быть опасно, я знаю, я уличный пес. Вы, мои девочки, мое наказание, живете вопреки традиционным кавказским устоям. Тем более ты — самая красивая молодая женщина, которую я встречал, Нино. В отличие от моей дочери, в тебе есть это, ты как будто с большим достоинством несешь свою фамилию… Кецховели — это не просто набор букв, это история.

Женщина! Он считает меня женщиной. Причем самой красивой! — забилась счастливая мысль. Я на всю жизнь запомнила, как эти слова отозвались во мне: я ощутила себя взрослой, хранившей традиции своего знатного древнего рода.

Лежа на кушетке, я безуспешно пыталась ответить на вопросы Николая Васильевича: «Разделите сознательное и бессознательное, сколько было в вас сознательной любви к Геле, а сколько бессознательной?», «Насколько гормональной была ваша первая влюбленность?», «Считаете ли, что он соблазнял вас нарочно?».

Сейчас я смотрела на ситуацию с высоты прожитых лет и все равно мало что понимала. Стремился ли он вызвать мой юный интерес? Для чего? Или поддался стихийному чувству? Он был чертовски хорош. Я помнила, как на меня смотрели молодые парни, смущенно, боясь подойти, или, наоборот, чересчур нагло, думая одним только взглядом перепрыгнуть социальную пропасть и затащить в постель дочь грузинского вора. Таких смельчаков, правда, было меньше: отца боялись.

Гела смотрел по-другому. От его взгляда все мое нутро переворачивалось. И мне сейчас кажется, что он был вполне искренен. Тихо звякнул телефон, я апатично посмотрела на дисплей. Это было первое за все время сообщение от Ника, он умеет держать паузу. «Любовь моя, ты обалденно выглядишь». Думать про Гелу сразу расхотелось.