Нино и её призраки

Глава 30

Мы полулежали на подушках, раскиданных на полу: Ия вся надутая, она только что получила очередной выговор от отца, а я — веселая, мама разрешила мне остаться здесь, а назавтра пойти не в свою, а в Иину школу. Учительнице мы решили сказать, что я ее двоюродная сестра, приехала из Ксани навестить семью, и меня не с кем оставить дома.

В ту ночь мы с Ией рано ушли в комнату, потому что ее наказали. Ия целый день вела себя хорошо, а потом вдруг раз − и испортилась, сначала вовсю дерзила бабушке Кето, потом, собирая шелуху от семечек, она как будто нарочно просыпала большую часть на пол, дала маленькому Леванчику подзатыльник, от которого он впечатался в стену и заорал дурниной, а когда Лейла попросила помочь убрать посуду с обеденного стола, закатила глаза, отнесла всего одну тарелку и плюхнулась на диван.

Лейла не выдержала: «Подметай теперь семечки!».

— Не буду.

— Будешь.

— Мы живем в свободной стране.

Она вела себя дерзко и вызывающе, сообщила Лейле, что считает глупым весь день хлопотать по дому, как она, обслуживать мужа, своих и чужих родственников, а если матери так нравится — пожалуйста, только не стоит заставлять Ию заниматься тем же, тем более что у нее гости, — тут она с гордостью показала на меня.

Лейла нахмурилась, не зная, что предпринять — у Ии сложно проходил подростковый период. И тут неожиданно пришел Гела. Он все понял, едва взглянув на раздраженную жену и красную от злости Ию. Абсолютно точно, Гела был бы на стороне дочери, если бы только ей хватило ума опустить голову и изобразить виноватый вид, но Ия никогда не притворялась, ее понесло, и она на чистом грузинском повторила все то же самое, что минуту назад сказала Лейле. Я завидовала, что она так свободно изъясняется на родном языке. «Если бы оба мои родители были грузины, я бы тоже так могла».

— Шеди отахши. Санам небас ар дагртав, гамосвла ар габедо[19], — сказал он.

Проходя мимо гардеробной, Ия сунула руку в пальто Лейлы и забрала оттуда двести рублей: «Моральная компенсация». Она запихала деньги в задний карман джинсов и с гордым видом прошествовала в свою комнату.

«Вот же ты мразь, Ия», — подумала взрослая я, шлепая за ней. Всю жизнь она казалась мне грузинской гордячкой, образцом самодостаточности и неповиновения, я завидовала ее умению ставить остальных на место, высказывать и защищать свою позицию. Ее авторитет рос и из-за Гелы: в какие-то моменты мне казалось, что даже он гнется под тяжестью ее характера, хотя и не показывает это напрямую.

Теперь я видела грубиянку и даже воровку, которой многое прощается благодаря любви родителей.

Мне даже немного стало жалко Лейлу: она ждала, что старшая дочь будет ее соратницей и помощницей, а они так и не смогли найти общий язык. Только сейчас я поняла, что Лейле всю жизнь доставалось — сначала от Гелы, потом от дочери, а после смерти бабушки Кетеван она осталась совсем одна.

Не вставая с подушки, Ия ногой подцепила пакет, вытащила оттуда несколько упаковок сухариков «Емеля», швырнула мне зеленую, с чесноком — взрослая я от ностальгии чуть не разревелась, — следом кинула Frystyle. Я смотрела во все глаза: это был наш любимый сок со вкусом кактуса и лайма, который мне уже лет пятнадцать не попадался. Ия сделала громкий глоток, открыла сухарики и заговорила про то, какие у нее ужасные отношения с матерью. Она крыла Лейлу на чем свет стоит, не стесняясь в выражениях, особо грубые слова произносила на грузинском. Благодаря Ие я хорошо знала эту часть языка.

Мы отражались в маленьком зеркале двери шкафа. Помню, в две тысячи шестом году я решила взяться за себя: поменяла привычки, манеру одеваться, работала над походкой и искусственно занижала голос. Я выпрямила волосы, отрастила соболиные брови, надела лифчик. Однажды я всю ночь провела у зеркала, пытаясь научиться изгибать правую бровь, это придавало моему лицу нахально-насмешливое выражение, которое мне очень шло. Я не сомкнула глаз, но к восьми утра все стало получаться. Пятнадцатилетняя Нино кивала и жевала сухарики, вкус химического чеснока был потрясающим.

— Я — папина дочка. Только в последнее время у меня и с ним не ладится. Наверное, надо сбегать из дома, — заключила Ия.

Это сейчас я знала, что никуда она не сбежит, а в пятнадцать это произвело на меня впечатление: Ниноша занервничала, заерзала, представила, как она будет жить в Питере совсем одна, без Ии. Как, она больше не увидит Гелу?

— Брось ты, — фыркнула я, изображая равнодушие. — Подумаешь, поссорились! К тому же у тебя денег нет, куда ты сбежишь?

— Лат’ираки[20]. Вообще-то, есть, — соврала Ия.

— Врешь.

Ия знала, что отец не может на нее сильно сердиться. Они часто ругались, но Гела быстро остывал, хотя в разговоре мог позволить себе излишнюю резкость. Она грубила ему, но он все равно заходил к ней вечером с кружкой горячего чая, и из-за этого она уверилась в своем неоспоримом превосходстве.

Это было тягучее воспоминание, сотканное из Ииных рассказов и бессонных предутренних часов; такие вещи не остаются в памяти надолго, это не то, что мы хотим переживать раз за разом, мы не возвращаемся к ним, когда нам грустно, но именно они сильно влияют на наше взросление; это то, из чего мы сделаны. Кажется, все мои фантазии зародились именно в то время.

Несколько раз я пыталась осторожно расспросить ее об отношениях Гелы и Лейлы, она говорила, что родители познакомились в Тбилиси и почти сразу поженились, сначала появилась Ия, через несколько лет Леван. Я хотела узнать, кто в кого влюбился, но Ия завела любимую шарманку: стала рассказывать про своего дядю, который был храбр, как молодой лев. Я никогда его не видела, но по ее рассказам представляла какого-то грузинского рыцаря с благородным сердцем, чистой душой и сильной волей. «Какое несчастье, что он все-таки погиб, я уверена, мы бы с ним были лучшие друзья», — обычно заканчивала она. Я уже сто раз слышала об этом, но с удовольствием слушала снова и снова, в ночной тишине под громкое тиканье секундной стрелки.

Дядю Ии звали Дато. Он был убит своими же еще в тысяча девятьсот девяносто четвертом. Именно поэтому Беридзе переехали из Тбилиси в Петербург, путь обратно им был закрыт. Дядя Дато был членом мхедриони — мрачной и серьезной группировки, которая в свое время потрясла все Закавказье. Взрослая я, немного поковырявшись в истории Грузии, знала, что мхедрионцы — это жестокие и беспринципные грузинские националисты, но тогда, в Ийкиных рассказах, они представлялись мне чуть ли не рыцарями, которые сражались за свою страну и защищали исторические земли. Я представляла, как дядя Дато скачет на лошади по всей стране и поражает врагов мечом. Не знаю, ездили ли мхедрионцы на лошадях, видно я так интерпретировала название группировки (с грузинского оно переводилось как «всадники»). В моих фантазиях он был похож на младшего брата — Гелу, только более опасный, его волосы развевались на ветру, брови нахмурены, губы сжаты, медальон со Святым Георгием стучит в грудь. Вот, мечтала я, он находит меня, турецкую пленницу, привязанную к дереву, освобождает, и мы занимаемся любовью несколько часов на одной из вершин Ушбы. Я твердо решила: когда у меня появится сын, я назову его Дато.

Ах ты, маленькая извращенка, подумала я. Ну и мысли у пятнадцатилетней! А ведь это значит, что взрослые сердитые мужчины уже тогда вызывали во мне трепет. Похоже, что именно в этом году я вдруг влюбилась в Гелу без памяти. Может, в этом виноваты Ийкины рассказы или мои гормоны, не знаю, как это могло произойти. Сначала об этом не догадывалась. Я вдруг просто захотела оставаться у Ии все чаще и чаще, предпочитать домашние посиделки уличным вылазкам, и только когда научилась распознавать его тихие шаги и вздрагивать от них, я поняла, что попала.

Для меня Гела был совершенно недосягаемой величиной, полумистический, окутанный таинственной завесой, уходил и приходил, когда хотел, мог исчезнуть, а потом появиться через несколько дней, как ни в чем не бывало. Его авторитет был запределен, даже Ия не знала, чем он занимается: похоже, они с моим отцом крутили какие-то нелегальные делишки, но ни Лейла, ни моя мама об этом никогда с нами не говорили. Он представлялся мне буквально образцом мужественности. Имя «Гела» значило «волк», и он был на него похож и внешне, и повадками. Чертами он напоминал Арчила Гомиашвили, только, как мне казалось, был еще красивее: волнистые волосы, бакенбарды, спокойный уверенный взгляд, жесткий, но с пробивающейся мягкостью, когда он смотрел на своих, бровки домиком, легкая небритость, ямочка на подбородке. О своих чувствах, которые я старалась дисциплинированно держать в себе, не знал никто. Особенно я боялась Ию. У нее были напряженные отношения с матерью, но все равно мне казалось, что ей эта моя история не понравится.

Я решила позадавать себе вопросы, как посоветовал Николай Васильевич. «Зачем мне было попадать в этот эпизод?» — послушно спросила я себя и тут же ответила: «Чтобы я вспомнила, как это — влюбиться в когото до безумия». Да. Мне нужно войти в это состояние. Для чего? «Чтобы понять, как мелко я теперь чувствую жизнь». Мои осознанные чувства взрослой женщины не идут ни в какое сравнение с впечатлениями пятнадцатилетней девушки, ничего подобного я не чувствовала уже много лет. «О чем это говорит?» — «О том, что в пятнадцать зашкаливают гормоны». Может, после тридцати в принципе невозможно переживать эмоции такой силы? Возможно. Есть еще варианты? Если гормоны тут ни при чем, это может значить, что на самом деле я не люблю ни мужа, ни Ника, а люблю только Гелу. Что, если дело не в возрасте, а в том, что единственным мужчиной, которого я любила по-настоящему, был Иин отец? Это открытие шокировало меня. Это точно не то, чего я хотела получить от терапии.

В комнате было ужасно душно, одеяло неприятно липло к телу, к тому же Ия толкалась локтями. Вдруг у меня случился приступ слез, пятнадцатилетняя Нино хотела быстрее повзрослеть, чтобы нравиться мужчинам постарше, в темноте она разглядывала свои бедра и находила их слишком толстыми и несексуальными, поднимала ноги и была недовольна их длиной. Я старалась думать отдельно от нее, но получалось плохо; ее мозг еще не дисциплинирован и не привык к серьезному режиму работы, ему проще размышлять о чем попало и концентрироваться на том, что больше нравится. Мысль блуждала от обрывочных мечтаний о Геле до терзаний по поводу несовершенства собственного тела, иногда размышления соединялись, но чаще всего думались по отдельности. «Какая же я уродина… было бы мне уже шестнадцать, может быть Гела и обратил бы на меня внимание. Почему Ия такая худая, мы же едим одно и то же? Это несправедливо. Почему некоторым все, а мне толстые ляхи и угри на носу. Я никогда не стану такой, как Ия, у нее светлые глаза, и она шпарит на грузинском, и это так ей идет, она чистый секс. Без косметики я похожа на мужика. Хорошо, что Гела никогда не видел меня ненакрашенной». Ниноша давилась слезами и утиралась мокрой простыней.

В этом жутком воспоминании я промучилась всю ночь: зная о том, что Гела совсем рядом, спит за стенкой, я ворочалась и обливалась потом, боялась уснуть, опасалась ненароком разбудить Ию тем, что шептала во сне имя ее отца. Эта трезвая ночь была хуже самых похмельных.