Нино и её призраки

Глава 38

Уже целую неделю мы с Алексеем Александровичем держались друг с другом холодно. Зачастую у нас проходили напряженные периоды, но эта ссора стала чуть ли не худшей из всех. Сначала я чувствовала себя разъяренной, потом приходила обида и сменяла злость, но вместе с тем я стала чувствовать себя еще более несчастной, чем раньше. Иногда случался порыв, и я искренне хотела все исправить, но грузинская гордость не позволяла мне сделать первый шаг; ведь идти на компромисс всегда должен он, а не она.

— Эти правила не работают, когда ты столько лет в браке, — сказала Алиска. — Кто накосячил, тот и извиняется.

— Так ведь это он не пришел вовремя!

— А ты выставила ему еду за дверь.

— А он ушел на всю ночь из дома.

Алиса вздохнула:

— Не знаю, у вас все очень сложно.

Поэтому я нашла другой выход — решила все свободное время купаться в прошлом. Мир вокруг меня потускнел, я перестала радоваться ежедневным вещам, мечтала только поскорее вернуться в кабинет Николая Васильевича и запереться там до глубокой ночи.

— Эти воспоминания стали для меня реальнее, чем настоящая жизнь, — как-то после очередного сеанса пожаловалась я Николаю Васильевичу.

— Так неправильно, Нино, мы ожидали противоположного эффекта.

— Ничего не могу с собой поделать.

К прошлому у меня разыгралось ненасытное любопытство, как будто я нашла коллекцию старых любимых фильмов, которые по глупости смотрела лишь единожды и теперь этот нестерпимый зуд сводил с ума, терзал, требовал пересмотреть все эти картины с моим участием. Особенное удовольствие я получала, заходя в те двери, где была совсем юная: по накалу страстей это была самая интенсивная пора, причем мне нравилось вновь ощущать себя худой и молодой. Я должна была разобраться с тем, что произошло у нас с Гелой после «случая в библиотеке».

В очередной раз я вошла в Ийкину квартиру, и меня заволокло счастье. В голову бурным потоком хлынули мысли шестнадцатилетней давности, утопив мое взрослое сознание: «Самая красивая женщина, которую он видел». Это был просто комплимент? Или отцовская похвала? Зачем он это сказал, и в таком тоне, как будто между делом. Переживает Гела об этой случайной фразе, считает напрасной или даже не помнит? Я ощутила, как зашевелилось беспокойство — а вдруг реально забыл? Если так, значит, он просто хотел подбодрить одинокого глупого подростка, который должен был сидеть в библиотеке из-за лучшей подруги… а что, очень даже может быть, я просидела там полтора часа.

«Самая красивая…» — я вертела эту фразу и так, и эдак, взвешивала, переворачивала, отстраняла подальше, приближала и рассматривала внимательнее. Нет ли намека, коварной трещинки, за которую можно зацепиться и заплывать в фантазиях все дальше и дальше от реальности, пока ноги перестанут ощущать твердость дна.

Может, Гела хочет, чтобы я проявила инициативу? Типа, он чувствует себя беспомощным, он же придерживается традиций, тогда первый шаг должна сделать я? Вообще, логично, Гела же старше на двадцать пять лет, он не может подкатить к подростку.

Я сосредоточилась и не без труда вывернулась из сумбурного сознания молодой девчонки к взрослой спокойной ясности. Надо сказать, удалось это не в полной мере, тонкая нить требовательно тянулась откуда-то из глубин. Думать про это было свежо и интересно.

Господи, Нино, хотела сказать я ей, успокойся, ведь уже по крайней мере месяц прошел с того невразумительного разговора в библиотеке. Но я помнила, что успокоится не получалось, совсем наоборот, женское и нетерпеливое кипело, хотело излиться, и чем больше я обо всем этом думала, тем сильнее повышался накал, а не думать не получалось: было мучительно отвлекаться от этих мыслей, создающих столько противоречивых эмоций.

«Интересно, считает ли Гела, что я девственница? Возможно… Ия могла при нем сказать, что у меня есть парень. Это было бы лучше, а то девственницу он вряд ли захочет… Лишь бы он думал, что у меня уже был секс… Хотя почему бы она говорила про это с отцом. В их семье так не принято».

— Давай скорее! Опаздываем! — сказала мне Ия детским голосом. Я взглянула на нее и чуть не умерла со смеху: лицо переливается фиолетовым перламутром, глаза подведены как у индейца (ей-богу, Лейла была права), одета она была в джинсовую юбку и джинсовый топ. Ко всему прочему на ее ногах были тряпичные сапоги с красными каблучками в виде молнии. Она быстро разулась, кинула лаковую сумку на банкетку и схватила меня под руку. Меня обдало приторным душным ароматом — сочное яблочко от Нины Ричи, вот что. Мы побежали по холлу, голыми ногами поскальзываясь на паркете, мимо зеркал — я даже мельком боялась увидеть свое отражение, потому что смутно подозревала, что выгляжу ничуть не лучше Ийки, — мимо спален, прямиком в гостиную, где уже собралось все семейство Беридзе.

Они праздновали день рождения мамы Гелы — бабушки Кето. Мне казалось тогда, что она просто дряхлая, ведь ей исполнилось шестьдесят. Сейчас смотрю — бабулька просто топ, выглядит отлично, глаза горят, голова вся седая, но волосы потрясающего оттенка, чистое серебро, без желтоватой грязной примеси.

За столом сидят человек пятнадцать: бабушка Кето в торце, рядом с ней муж Ираклий по одну сторону и невестка по другую, затем внук Леван, две сестры Гелы — тетя Тамар и тетя Нанули, муж Нанули Валико, их маленькие дети Тина и Мака, двоюродный брат Каха с женой: они жили в Тбилиси и приезжали к родственникам только на праздники. На другой стороне чинно восседают два прадедушки — и оба Гочи: закадычные друзья, единственной их радостью было побыстрее набить животы хинкали и уйти в дальний угол комнаты — рубиться в нарды до наступления темноты; рядом с ними тетя по маминой линии с мужем Серго и прабабушка Цира. Все ели с довольным видом и их лица разгорячились от праздника и домашнего вина.

В кресле, чуть поодаль от суматошного застолья, развалившись, курил Гела. От него внутри у меня что-то напряглось и тут же разбухло, подступило прямо к горлу. Любовь распирала изнутри, и я не могла ее выдохнуть, не могла избавиться от нее. Она была уже такая большая, что трудно было сдержать ее внутри, казалось, что сейчас я просто тресну, как яйцо, и вся вывалюсь наружу. Я вдруг ощутила, будто тело больше не принадлежит мне: руки стали длиннее и повисли плетями, ногами я и вовсе забыла, как ходить.

Боже, бедная девочка, подумала я, разве взрослые помнят, как тяжело подросткам жить с этими эмоциями, выворачивающими наизнанку, натурально причиняющими физическую боль, мы — взрослые, больше не умеем так остро чувствовать жизнь. От этого контраста я вдруг ощутила собственную реальность пресной.

Лейла что-то рассказывала свекрови, а Гела с обожанием смотрел на жену: чуть подавшись вперед, он не сводил с нее влажного взгляда, как загипнотизированный покачивал головой в такт ее словам, потом увидел нас, улыбнулся и помахал рукой с зажатой в ней сигаретой.

— Ниноша, Ия, заходите скорее. Девочки, все остынет.

От расстройства в груди стало посвободнее. «Значит, Лейла и есть «самая красивая женщина в его жизни», — промелькнула где-то сзади грустная мысль, но я отогнала ее и села за стол. Массивный стул неудобно впился в спину витым ободком. Как раз время гастрономических изысков — интересно, насколько реально сохранился в моей памяти вкус еды, я так давно не ела то, что готовила бабушка Кетеван, ведь в моем времени она уже лет восемь как умерла.

Я неторопливо положила себе в тарелку все, до чего смогла дотянуться, и прислушалась к разговору. Говорили про Тбилиси, про революцию роз и Саакашвили.

— На стороне Звиада всегда были женщины, — пробормотала бабушка Кетеван. — Помнишь Маико из Цхнети? Она постоянно твердила и про масонский заговор, и про Горбачева с Бушем. Что-то в этом было, как-никак… Я бы хотела жить в Советском Союзе.

— Ну что ты такое говоришь, дэдико[26], — сказала тетя Тамар. — Он чокнутый был, ей-богу. Цветная революция просто спасла страну.

Нанули поддержала сестру. Она утверждала, что в Тбилиси вскипает новая жизнь, и нахваливала Саакашвили, при котором Грузия наконец станет независимой и свободной.

— В отличие от Шеварнадзе, он хотя бы принимает реальные меры. Жесткие, да, но экономика поднялась.

Она руками терзала лаваш, ела и запивала вином.

Эта семья натерпелась от грузинского режима, и им было что обсудить. Каждый член семьи высказывал противоречившие другим мнения. Прабабушка Цира говорила, что нужно было скинуть советскую власть любой ценой, чтобы Грузия обрела хоть какую-то автономию. Всегда молчаливый Валико сказал:

— Непонятно, кто бы от этого выиграл.

— Как кто? Любой уважающий себя грузин.

— Да нет.

Бабушка Кето всплеснула руками:

— Слушай, генацвале, без Москвы мы не проживем.

Каха ответил, что от азербайджанцев уже некуда было деваться: их знаете сколько развелось?— а особенно в Марнеульском и Болнисском районах.

— Еще и в Дманисском. — Вот именно. — Вай ме, ой…

— Давайте в таком случае вернемся к этническим чисткам Звиада. Кто бы тогда жил в Грузии? Вы забываете, что половина населения — это лезгины, армяне, осетины, те же азербайджанцы.

— Не перегибай, э? — сказал Ираклий. — В девяностых всего около трети населения Грузии были негрузины.

— Это все равно тысячи людей, имеющие семьи, папа.

— Что вы все про Тбилиси, да про Тбилиси, поговорить не о чем? — заворчала прабабушка Цира. — Вон, в Питере живем, чем не по нраву.

Тут Серго выпил и, не глядя на тетю, с чувством произнес: «Никогда в этом городе я не чувствовал себя одиноким, — последнее слово он дважды проговорил нажимом, — а вот в Питере да. Очень серый город, очень специфический!»

Было громко и дымно. Сейчас я бы охотно поддержала разговор, но в семнадцать такие темы нам с Ийкой были неинтересны. Она сидела рядом, прижавшись ко мне костлявым бедром, и с задумчивым выражением лица макала аджарик в ореховый соус.

В какой-то момент я потянулась за гранатовым соком и, громко ойкнув, опрокинула стакан. Ия заржала на весь стол и пребольно ткнула меня локтем в бок. Все за столом, ни на секунду не прекращая разговора, посмотрели на меня, а я вспыхнула и забормотала извинения. Лейла недовольно вздохнула, поднялась и скрылась за дверью.

Тетя Нанули, продолжая спорить («Вай мэ, зачем вспомнили военную хунту, может, не будем об этом?»), перегнулась через стол и подала мне бумажные салфетки.

Благодарно покивав, я стала с усердием размазывать гранатовую жижу по скатерти, ругая себя за неуклюжесть: теперь Гела подумает, что я и вовсе несуразный подросток, который, ко всему прочему, еще и плохо управляет частями своего тела. Теперь он точно на меня не посмотрит.

Салфетки мгновенно пропитались соком и теперь грустно свисали с ладони, с них обильно капало во все стороны. Я сжала кулак, и бумага, излившись на скатерть, мгновенно склеилась в плотный ком. Не отчаиваясь, я продолжала упорно пихать руку, которая в моем сознании увеличилась в размерах, между блюдами и стаканами, всерьез опасаясь задеть еще что-то и с грохотом опрокинуть это что-то на пол, усиленно терла, производя скорее обратный эффект. Я беспомощно оглянулась. Ия жевала хачапури, выдувая изо рта сырные пузыри, смотрела на мои потуги, тихонько подхихикивая.

Помощь пришла с неожиданной стороны: Лейла двумя пальцами разжала мой кулак, соскребла и спрятала гранатовую салфетку, потом уверенными движениями собрала тряпкой всю жидкость, заменила мне блюдо и села за свое безукоризненно чистое место. Все это заняло у нее не больше десяти секунд.

Поникшая, я смотрела прямо перед собой — скатерть была вся в кровавых разводах, как после побоища, олицетворение моего бесславного проигрыша. Я чувствовала себя размазанной. Вот Лейла сука. Могла бы дать мне тряпочку получше, а не выпендриваться тут. Как мне конкурировать с этой бабой за Гелу? Хотя я молодая, красивая, а она жирная и старая.

— Давай ешь быстрее, нам идти нужно, — выразительно посмотрела на меня Ия.

Я хорошо помнила, куда она торопилась: внизу нас должны были ждать двое парней — осетины Тимур и Сослан.

Тимур был как бы парень Ии, хотя между ними и не происходило ничего серьезного. Они смотрелись эффектно: оба высокие, темноволосые, с яркими чертами лица, громкие и харизматичные. Их было видно и слышно издалека. Мы с Ийкой часто говорили о любви. Обсуждали, как Тимур предложил ей убежать из Питера, чтобы жить в Северной Осетии, подальше от родителей.

— Ты хочешь замуж?

— Да, — честно сказала она. — Тим очень классный.

Мне было от этого страшно, я представляла, что будет с Гелой, когда он узнает, что мусульманин украл его единственную дочь, чтобы отвезти ее во Владик. «Гела его убьет», — убеждала я Ию. Хотя, в глубине души, я знала, что если бы на месте Ии была сама, то согласилась бы на такое не раздумывая, уж больно Тима был красивый. Так романтично, думала я с легкой завистью, кавказские Ромео и Джульетта.

Чаще всего мы гуляли по Петроградке, они целовались по подворотням, тогда как мы с Сосланом тащились позади, выдержав для приличия некоторое расстояние. Мне Сослан не нравился: неотесанный, набит глупыми, вовсе не смешными шутками, к тому же совершенно гигантского роста, с огромными лохматыми бровями, которые норовят срастись на переносице. Я, скорее всего, тоже не вызывала в нем никаких чувств. Несмотря на это, пару раз он попробовал полапать меня, уже было просунул свои ручищи под футболку, но я рассердилась и оттолкнула его. После этого случая мы гуляли молча, стараясь не отставать от парочки. Когда Ийка и Тимур, вдоволь нацеловавшись, обращали на нас внимание, мы наконец переставали быть парочками и делались просто компанией друзей, что мне нравилось чуть больше, — вчетвером садились на скамеечку, болтали и курили. Тимур смешно шутил, и на его фоне даже Сосик не казался таким придурком. Немудрено, что Ия была от него без ума: смотрела на него во все глаза, и он отвечал ей теми же жаркими взглядами из-под густых кавказских ресниц.

Не сказать что я бы хотела повторять весь этот заезженный сценарий еще раз, гораздо больше мне бы хотелось сидеть в квартире Беридзе и слушать Гелу, но я помнила, что мы уходили, а значит, сидеть дальше в этой комнате не имело никакого смысла. Интересно, что происходит, если я остаюсь в локации, которой не было в моей памяти. Наверное, ничего. Скорее всего, комната растает и меня выбросит обратно в кабинет врача.

Я кивнула. Мы быстро доели и сбежали вниз на Большую Пушкарскую. Это был один из тех немногих дней в году, когда в Питере было солнце; оно не торопилось спускаться и хорошенько прогрело густейшую пыль, характерную для больного сердца Петроградки. Около парадной уже ждали. Завидев нас, они с самым крутым видом развернулись: Тимур щелчком отбросил окурок, обнял Ийку и смачно поцеловал в губы, Сослан, коротко кивнув мне, встал рядом с видом великомученика.

Мы начали нашу обычную процессию, пересекая переплетения не имеющих для меня названий улиц. Обычно я шла с опущенной головой, разглядывая тротуар, старалась не наступать на люки и разноцветные плевки, но сегодня вертела головой, отмечая детали, до которых раньше мне не было никакого дела. Дома те же самые, только улица выглядит непривычно: беспорядочное нагромождение баннеров, разделенных посередине дорогой. На фасадах огромные плакаты с рекламой стального притягательного Nokia 5700 XpressMusic, ультрачерной туши для ресниц и прочей модной для того времени туфты. На самом деле удобно, не надо ничего реставрировать, не надо ничего мыть, я и забыла, как в начале двухтысячных стеснялись этого изуродованного города.

Глазом я зацепилась за огромный красный биллборд с яйцом МТС. «Звони чаще — плати меньше», новый тариф «Свободный». Господи, неужели в моей памяти есть место и для такой чуши? Какая же она безграничная. Чушь или память? — задалась я вопросом — и ответила себе: «Обе».

Идем дальше, я слышу шаркающего рядом Сосика. Триста метров до метро «Петроградская». Мы идем по табачным окуркам, ямам и бесчисленным люкам с надписью «300 лет Санкт-Петербургу». Прямо на тротуарах холодильники «Кока-Кола», торгующие лимонадами и мороженым, растяжки с надписями «Обувь», «Аренда» и «Продукты». Знакомые до боли в глазах афиши «Дома 2», «24 и 25 мая ДК Юбилейный», Красная галочка, LOVE RADIO 105,3 fm, город переливается рекламой, как дешевый рынок. Машины сильно постарели, сплошь неказистые, монотонно-серые «Опели», «Хонды» и «Рено», проехал смешной грузовичок с темно-синей нелепой растяжкой на фургоне: «Что нам снег, что нам зной, что нам дождик проливной, если «ЦКС-СЕТЬ» с тобой!!!» Просто невероятная дичь. Проходим «Бистро КАРАВАН (кока-кола)». Что, «Кола» — генеральный спонсор Петербурга, что ли? Шалманчики, палаточки, павильончики со всякой дребеденью. Мимо автобусной остановки: ТНТ Петербург «Счастливы вместе», 20.00 понедельник — четверг, Лучшая комедия 2007 года. Я помню, что дальше по правую руку магазинчик косметики и парфюмерии «Арбат Престиж», — вот интересно, еще вчера ни за что бы его не вспомнила, а сейчас — легко, будто подгрузилась карта устаревшей местности. «Скоро они закроются», — подумала я и ощутила себя предсказательницей. Как круто было бы все знать в это время, когда мы шагаем по палящей асфальтовой Петроградке. Я бы, может, совсем по-другому жизнь прожила. Хотя кроме того, что надо закупать доллары по двадцать шесть рублей, я ни хрена не могла предвидеть. С другой стороны, разве нужно что-то еще?

— Нино! — позвал меня Сослан.

— Да?

— Почему мы не целуемся, как Ия с Тимой? Почему ты меня отшиваешь? — внезапно сказал он. Мне стало ясно, что все это время он накручивал себя.

Я услышала себя саму, старательно подбирающую слова:

— Понимаешь, Сослан, мы друг другу вот вообще не подходим, ни капли. Ты не принимай это на свой счет, мне сейчас вообще никто не нравится.

И тут я вспомнила, что происходило на этой прогулке, почему я этот день запомнила. Вспомнила и мысленно зажмурилась.

— Понятно. Трахаться с папочкиными охранниками в машине тебе нравится, а я, значит, рожей не вышел, — проговорил очень быстро, с развязной интонацией. Сказав это, он смачно харкнул на асфальт и на нем появилась еще одна разноцветная размазня.

В тот момент, как и семнадцать лет назад, мое лицо побелело от гнева, несправедливость подкатила, и из-за нее я стала задыхаться. Услышала, как тихо говорю твердым голосом:

— Мерзкий ты урод. Какого черта ты про меня это дерьмо сказал?

Я подошла к нему очень близко, и он вроде даже испугался, потому что по выражению лица понял, что не следовало так говорить с дочерью Тамаза Кецховели.

— Это не я, Нино, клянусь, это все Тимур рассказал.

Я отвернулась, не удостоив Сослана взглядом, и быстром шагом стала догонять Ию с Тимуром, перешла на бег. Нагнала я их уже на подходе к Каменноостровскому проспекту, с силой дернула Тимура за плечо.

— Что ты такое про меня болтаешь, Тимур?

Тима ойкнул от неожиданности и театрально закачался, потеряв равновесие, Ия удивленно обернулась на меня:

— Ты что, Ниноша? — Она отбросила назад свои прямые черные волосы.

— Твой парень говорит про меня пошлятину. Сказал, что я переспала с папиной охраной.

Тимур громко рассмеялся:

— А что, неправда?

Сзади послышались тяжелые шаги — наконец добежал до нас запыхавшийся Сослан, кинул на Тиму виноватый взгляд. Тот вздохнул и разразился обвинительной речью, обращаясь вовсе и не ко мне:

— Да ты только посмотри на свою подругу, Ия! Сиськи вываливаются, мини-юбку нацепила, которая еле задницу прикрывает… хочет, чтобы мы хотели. Ты не видишь, каким блядским взглядом пялит в меня Нино, стоит тебе отвернуться. Да еще и лезет трогать меня. При этом Сосику не дает. Справедливо, а? Что скажешь?

В моих ушах зашумело, а щеки заалели. Ух, как было стыдно за все это его грязное вранье, а еще стыднее оттого, что, он, значит, все это время подозревал, что нравится мне, а теперь вывалил эту гадость Ийке. Кошмаааар. Зачем же я переживаю все это во второй раз? Мне же почти удалось все это забыть.

Тут Ия Беридзе размахнулась и со всей дури врезала Тимуру кулаком в лицо. Как в замедленной съемке я смотрела, как кожа на его носу лопнула, а сама кость с хрустом сместилась в сторону: темная кровь залила его красивое лицо, и он завизжал не своим голосом:

— Ай, шлюха! Убью!

— Ше клео![27] Никогда ко мне больше не подходи, — презрительно бросила она в его сторону. — А посмеете тронуть нас — клянусь, вы свои кишки никогда с асфальта не ототрете. Тквен цховелеби харт![28]

Сосик смотрел на нее сверху вниз огромными телячьими глазами, а потом кивнул.

По дороге домой Ия говорила, а я плакала. Меня поразило, как легко она сделала выбор между мною и любовью всей своей жизни.

— Потому что это ты, — серьезно ответила Ия.

Она ведь дала ему слово, что выйдет за него замуж, как только ей исполнится восемнадцать, а тут в один момент все поломала. Ия была очень решительная, хотелось бы и мне так быстро ориентироваться в сложных ситуациях. Вернулось ощущение, что на год старше — это не старше на восемь месяцев, а сильно умнее, опытнее и взрослее.

Всю дорогу до дома я думала, смогла бы я отказаться от Гелы ради Ии. Уже у их квартиры я решила, что могу.